Груз полностью

Радиостанцию вполне можно было ловить на большей части территории СССР. Глушилки накрывали своим зонтом лишь крупные города. Впрочем, и сквозь них можно было кое-что услышать. Довольно скоро советский Агитпроп понял, что делать вид, будто ничего не происходит, нельзя, пора «давать отпор». Сезон «отпора» открыл первый секретарь Союза писателей СССР А. А. Сурков. Выступая на закрытии Второго съезда советских писателей в 1954 году, он сказал: «Враги нашей родины и нашей литературы не дремлют. По случаю нашего съезда из мусорной корзины истории был вытащен белоэмигрант Борис Зайцев, исторгнувший с бессильной злобой в белогвардейский микрофон свою словесную отраву».

В 50-е выходили на свободу те реэмигранты, которые угодили в тюрьмы и лагеря и там уцелели; были впущены в страну другие, проведшие несколько лет в своеобразном «карантине» в ГДР или в Праге (пример: писатели Антонин Ладинский, Дмитрий Кобяков, Юрий Софиев); внутри Советского Союза многие смогли сменить место жительства на более приемлемое. В связи с победой коммунистов в Китае СССР почувствовал себя обязанным «ликвидировать остатки русского колониализма на китайской земле», в связи с чем в 1952–1953 гг. произошла повторная уступка КВЖД (проданная было в 1935 году, эта железная дорога – вместе с Южно-Маньчжурской железной дорогой от Харбина к Порт-Артуру – вновь стала советской собственностью в августе 1945-го), что породило последнюю волну «кавежединцев».

В уже упоминавшейся книге Александра Чудакова «Ложится мгла на старые ступени» фигурируют несколько человек из этой когорты. Один из них, учитель физики Баранов, «приехавший с КВЖД, а до этого живший в Харбине, веселый, мелкокудрявый, носивший роскошную серую тройку японского шевиота». Не все возвращались в роскошном шевиоте. Упомянута и менее удачливая возвращенка, «Маруся Карась, приехавшая хотя с КВЖД, но без всяких вещей и почему-то, рассказывали, без юбки под пальто. Подала заявление, в техникуме ей выписали материю, но был только белый мадеполам, и она долго еще ходила, как невеста, зимой и летом в белоснежных платьях».

Это начало 50-х, казахстанская глушь. Уже в Москве в середине 50-х соседкой повествователя по столу в знакомом доме оказывается «седая дама с трясущейся головой в наколке со стеклярусом… прожав последние сорок лет в Париже, она по-русски говорила плохо». Чудаков вспоминает и первую лекцию (в 1955 году), прочтенную на филфаке МГУ только что вернувшимся из эмиграции профессором И. Н. Голенищевым-Кутузовым. Полагая, что он выступает «перед теми, кто в подлиннике читает великого флорентийца», князь-филолог несколько минут говорил о Данте по-итальянски, покуда не был остановлен заведующим кафедрой.

Трудно учесть «штучные» возвращения из разных концов мира. Один из заметных примеров – Юрий Николаевич Рерих (1957).

В 1954 году был разрешен въезд последним еще остававшимся в Китае русским эмигрантам – с условием, что те отправятся (по крайней мере молодые) на освоение целины. В следующем году СССР ликвидировал свое присутствие в Порт-Артуре, но в этом городе-крепости эмигрантов практически не было, на родину выезжали советские «специалисты».

В подпольном книгообороте, который в читающих кругах СССР был всегда силен, стали появляться эмигрантские книги – пока, правда, не новейшие. Одним из источников таких книг была Рига, что понятно, если вспомнить размах русской издательской деятельности в этом городе между 1920 и 1940 годами. Но Ригой дело не исчерпывалось. Бывали случаи, когда люди, возвращавшиеся на родину уже в 50-е, особенно в индивидуальном порядке, умудрялись привезти с собой целые библиотеки. Официально все это подлежало цензурной проверке, но, к счастью, дурные последствия дурных распоряжений весьма умерялись у нас дурным их выполнением.

Огромной сенсацией стала напечатанная «Новым миром» в 1957 году книга Льва Любимова «На чужбине». Это вовсе не «книга воспоминаний», как утверждает «Краткая литературная энциклопедия». Несмотря на некоторую долю личного, «На чужбине» – настоящий путеводитель (для своего времени и своего места, разумеется) по русской эмиграции. Любимов, сам вернувшийся из Франции в 1948 году, первым сумел рассказать о сотнях человеческих и литературных судеб.