Мне повезло: на вахте никого не было, и я был избавлен от необходимости объяснять, кто я такой и по какому праву пытаюсь проникнуть на охраняемый объект. Прошмыгнув мимо стола и пустого стула, я поднялся на седьмой этаж, нащупал в щели между панелями ключ, – его всегда оставляли там хозяева комнаты, в которой я когда-то ночевал, и вошел внутрь квартиры, приспособленной под общежитие, где в двух маленьких тупиковых комнатах жили в ожидании квартир кадровые офицеры, а в большой проходной – их двухгодичные собратья. Как в тумане, я добрался до одной из коек большой комнаты, не раздеваясь, улегся, укрылся шинелью и уснул.
Проснулся поздно, когда уже стемнело. Повалявшись немного, принял душ, побрился: завтра на это времени не будет – надо подниматься в пять и со многими пересадками ехать в часть. После бритья и душа я пошел на кухню и проверил содержимое хлебницы и холодильника. Оно было небогатым: десяток яиц в бумажном кульке и полбулки хлеба.
Я похитил четыре яйца, положив на их место в кулек рубль – приз для хозяина и стал жарить свою добычу на черной, как самоварная труба, сковородке общего пользования с обгоревшей деревянной ручкой. Приготовленную яичницу я съел с хлебом. Как и сковородка, хлеб в общежитии был общественным, и приза за него не полагалось: его съедал тот, кто оказывался возле него первым, впрочем, это иногда относилось и к «призовым» продуктам.
Мало-помалу собирались обитатели комнаты. Явился Круленко – чернявый малый, командир взвода автобата. Я его знал: работали на одном объекте. Он обрадовал меня: парень, на кровати которого я спал, ночевать не придет – нашел себе более теплое место…
«Есть счастье в жизни, – подумал я, – не придется спать на полу».
И я снова завалился на кровать, чтобы хорошенько выспаться «в запас». Однако не спалось, и вовсе не потому, что выспался днем: после адских гонок последней недели, после трехтысячекилометровых перелетов, десятка встреч со знакомыми и незнакомыми людьми я вдруг остановился. Все, что нужно было мне сделать, я уже сделал, а «новых задач» мне еще не поставили… И опять образовалась пустота, в пределах которой я был самим собой. Но природа не терпит пустоты, и передо мной стали возникать все, кого я встречал последние дни: кассирша аэропорта, говорившая «ой-ой»; майор-комендант, отправивший меня раньше срока из Домодедова; парень-десантник и две его матрешковые подруги; Гоша, сидящий на капоте автомобиля, готовый отдать команду взять вагон штурмом и… я похолодел, ибо понял, что привидится мне дальше, и не хотел еще раз увидеть и пережить это. Я даже потряс головой, чтобы сбросить наваждение, но не получилось. Я увидел, как Уваров-старший медленно спустился с крыльца, подошел к деревянному ящику, коснулся его бедром, осторожно погладил рукой неструганые доски. Я снова затряс головой и оказался сидящим за столом на кухне, где были ходики с гирями под сосновые шишки, и, плача, рассказывал лейтенанту, какой был у меня сын… У лейтенанта было сосредоточенно-сочувствующее лицо, но он не понимал меня, он выполнил поставленную задачу – доставил груз по назначению и теперь хотел только одного: выбраться побыстрей из моего дома и уехать, если не в свою Сибирь, то, во всяком случае, подальше от нашего поселка…
Стояла глубокая ночь, когда я «вернулся в себя» и начал соображать, что это было? Бред? Сон? Я даже ощупал себя, как это делали фронтовики, приходя в сознание после взрыва. Все было на месте, ничего не изменилось, если не считать мокрого лица. Спать по-прежнему не хотелось, и случилось то, что должно было случиться только завтра: во мне заегозил замполит – он стал готовить речь, которую я должен буду произнести перед ротой, когда вернусь в часть.
Речь составлялась по привычному трафарету: вступление, основной тезис и концовка-апофеоз, которая должна была пробиться в зачерствелые души моих подчиненных, вызвать очистительные слезы и заставить по-другому взглянуть друг на друга.
С тем и уснул.
Утром на двух автобусах я выбрался за город и попутным транспортом добрался до части.
– Лейтенант Малых, – доложил я Шабанову, – из командировки прибыл… замечаний не имел…
– Не имел, говоришь? – сказал Шабанов и покачал головой так, будто все эти дни следил за мной по телевизору, – а задержался почему?
– Родственники не приехали, пришлось везти Уварова до места…
– Командировку отметил?
– Так точно, – сказал я, начиная входить в уставные рамки, из которых выбился за дни командировки.
– О «ЧеПухе» слышал уже?
– Нет.
Шабанов тяжело вздохнул:
– Козлов из твоей роты повесился…
– Как?
– Как, как… на брючном ремне… Шнурков, правда, во время заметил его отсутствие и вытащил из петли. Он сейчас в госпитале… состояние тяжелейшее… Ким говорит, что может не выжить… Чё сопишь? Ты не сопи, а лучше молись Богу, чтобы твоя командировка была последней.
