– Дело вашей матушки ведет судебный следователь господин Песков, и он все знает много лучше меня, – нашел все же выход уйти от ответа Петухов. – Он все вам расскажет и…
– Почему судебный следователь? – удивился Кокошин. – Зачем судебный следователь?
– Понимаете, в деле гибели вашей матушки не все ясно, – расплывчато ответил надзиратель.
– Ее что, убили? – вскочил со стула Владимир Игнатьевич.
И околоточному надзирателю ничего не оставалось делать, как сказать:
– Такая версия имеется…
Это был удар. Кто мог покуситься на пожилую одинокую женщину? У кого поднялась рука убить женщину, совершенно безобидную и не способную оказать сопротивления?
– Скажите, а как… – Кокошин с трудом заставил себя говорить, поскольку едва сдерживал рыдания, – …как я могу найти этого судебного следователя Пескова?
– На месте происшествия, – ответил околоточный надзиратель и тут же поправился: – То есть в доме вашей матушки. Или в соседнем доме, где остановился следователь из Москвы господин Воловцов. Это племянник вашей соседки Феодоры Пестряковой.
– Благодарю вас, – глухим голосом промолвил Кокошин и, выйдя из участка, пошел по Астраханскому шоссе пешком, хотя на Ямской площади была биржа извозчиков…
– …Я взял молоток и пошел в дом, – рассказывал Пескову Иван Федорович. – Когда городовой высаживал дверь, то оторвал с одной стороны петлю, которая крепилась на гвозди с обеих сторон. Я нашел упавший гвоздь, забил его, подправил петлю и потом поставил крюк стоймя. Он едва держался, но держался. Закрывая дверь, я в конце слегка хлопнул ею, и крюк упал в петлю, тем самым заперев дверь. Это я проделал дважды, и оба раза у меня получилось. Кстати, в настоящий момент дверь снова заперта изнутри… Преступник или преступники сделали то же самое. Лишив старушку каким-то образом чувств и завладев кубышкой, они вылили на нее керосин, естественно, на лицо и грудь, и обставили все так, чтобы создалось впечатление, будто Кокошина облилась нечаянно сама, заливая настольную лампу керосином при горящем фитиле. Потом подожгли облитую старушку и вышли из ее комнаты, поставив крюк стоймя. Они медленно стали закрывать дверь и, когда осталась щель, скажем, в ладонь, резко ее прихлопнули. Крючок упал в петлю и запер дверь изнутри. А входную дверь в квартиру они попросту захлопнули.
– Так что, сейчас дверь комнаты Кокошиной заперта изнутри? – посмотрел на Ивана Федоровича Песков.
– Именно так, – ответил Воловцов.
– Что ж, это многое меняет, – в задумчивости произнес титулярный советник. – Но лишь в нашем с вами восприятии произошедшего. Ваш эксперимент усилил версию убийства, но не совсем, поскольку факт этот с крючком, падающим при толчке двери в петлю, опять из разряда косвенных: преступники могли убить и закрыть дверь изнутри именно таким способом, а могли этого и не делать…
– Это я понимаю… – кивнул московский судебный следователь и тут же спросил: – А что с Попенченко?
– Полиция ищет, – ответил Песков. – Найдет, не беспокойтесь… Вряд ли он успел уехать из города…
Послышался стук в дверь. Поскольку тетушки не было дома, роль хозяина принял на себя Воловцов и громко крикнул:
– Открыто!
В сенях послышались шаги, затем дверь открылась, и на порог ступил господин в дорожном костюме и при кожаном дорожном саквояже…
– Вы – Кокошин? – догадался Иван Федорович.
– Да, я Кокошин, – ответил господин в дорожном костюме.
Дверь в покои Марьи Степановны Кокошиной была заперта изнутри. Воловцов с Песковым переглянулись, затем Иван Федорович резко нажал на дверь плечом, гвоздь, забитый несколько часов назад, выскочил снова, петля свесилась вниз, крюк от нее освободился, и дверь открылась.
– Да-а, – протянул Песков, уважительно глянув на Воловцова. – Мы приходим, дверь заперта изнутри, и в комнате никого нет. Эффектно.
– Благодарю вас, – произнес Воловцов и осекся, поскольку невольно взглянул на Кокошина, бледного, как свежевыстиранное полотно. – Вам плохо? – спросил он, обеспокоенный видом Владимира Игнатьевича.
– Да, мне нехорошо, – ответил Кокошин, расстегивая ворот сорочки.
– Может, присядете? – предложил Песков.
Кокошин кивнул и сел в кресло возле стола, уставившись на обгорелые доски пола.
– Был пожар? – с трудом разлепил он губы.
– Был… – Песков не знал, что ответить, только добавил: – Небольшой.
– Вы расскажете, как все произошло? – спросил Кокошин после паузы.
– А вы готовы выслушать? – посмотрел ему прямо в глаза Иван Федорович.
– Да, – нетвердо ответил сын Марьи Степановны.
– Нет, вы не готовы, – покачал головой Воловцов. – Может, позже?
– Нет, сейчас, – уже твердо произнес Кокошин.
– Хорошо, – согласился Иван Федорович. – Видите пространство возле стола между сгоревшими половыми досками?
– Да, – не сразу ответил Владимир Игнатьевич.
– На этом месте лежала ваша матушка, – как можно мягче сказал Иван Федорович.
– Она… сгорела? – Кокошин уронил голову и заплакал.
– Ее сожгли, – жестко, даже с ненавистью, произнес Воловцов. Конечно, жесткость эта и ненависть предназначалась вовсе не для сына несчастной старушки, а тем, кто это сделал.
– О, Боже…
