– А усы у него были? – пытливо посмотрел на отставного солдата судебный следователь по наиважнейшим делам.
– Были, кажись… – не сразу ответил тот.
– Так
– Были, точно, – кивнул Калмыков.
– Ну, а что на нем было надето?
– Пальто, шапка, сапоги, – стал перечислять отставной солдат.
– Какое пальто? – уточнил Воловцов.
– Черное, – подумав, ответил Калмыков. – С воротником.
– Черное пальто с воротником, – повторил Иван Федорович. – А росту, вы говорите, он был среднего?
– Ага, среднего, – подтвердил Калмыков.
– Но вы минуту назад сказали, что он был высокий, – не сводил с допрашиваемого взора Иван Федорович.
– Нет, я ошибся, – нетвердо заявил Калмыков. – Среднего он был росту…
– Вот что, Иван Ерофеич, – сказал Воловцов с железными нотками в голосе. – Вы тут сидите перед нами и все врете. Я ведь предупредил вас, что ваши показания записываются в протокол. Для суда ваша ложь будет весьма существенным фактом подтверждения вашей несомненной виновности. Вкупе с тем, что у вас при обыске дома были найдены похищенные процентные бумаги, и тем, что вас, входящим в дом в ночь убийства, узнал один из жильцов дома Кокошиной. Улики налицо, факты налицо, ложь налицо… Для суда всего этого, – Иван Федорович провел над собой раскрытой ладонью, – выше головы… Вам дадут двадцать лет каторжных работ – как минимум!
Калмыков долго молчал. Молчали и Воловцов с Песковым. Наконец отставной солдат поднял голову и тихо, с какими-то нотками обреченности, произнес:
– Я не убивал.
Все. Более от него уже ничего нельзя было добиться…
Попенченко взяли в поселке Серебряные Пруды. При задержании он оказал сопротивление и был препровожден в Рязань в ручных и ножных ковах, ну, прямо как Емелька Пугачев. Он и наружностью походил на казачьего царя: темная курчавая бородка, небольшой рост, широкие плечи, крепкое телосложение. Не хватало серьги в ухе, расшитого кафтана и сабли, а так – истинный Пугачев, которому вдруг пришили голову и чудесным образом оживили.
На первом допросе Попенченко вел себя вызывающе. Вопрос о своих занятиях проигнорировал, а на вопрос Пескова, почему в день убийства старухи Кокошиной так скоропалительно скрылся, ответил, что крепостное право давно отменили и что он человек вольный: хочет, живет на одном месте, хочет – на другом.
– Охота у меня такая, – с усмешечкой заявил он судебному следователю Пескову, – к перемене мест. Знаете, живу себе, живу, вроде все ладно, а потом вдруг засвербит внутри и потянет куда-нибудь на юг или на север. Да так потянет – мочи нет! Вот и срываюсь куда глаза глядят. Уж такая привычка, господин хороший, не обессудь.
– Вы, Попенченко, были должны покойной Марье Степановне Кокошиной пять рублей за аренду квартиры, – не сдавался судебный следователь Песков, пытающийся выявить связь Попенченко с Калмыковым.
Если бы такая связь обнаружилась, тогда бы у него все сошлось: Попенченко каким-то образом удалось узнать, что Кокошина имеет доходные бумаги на солидную сумму, он сговорился с Калмыковым, и они угробили старушку, забрав все ее сбережения и ценности. Ведь иначе она попросту не открыла бы дверь Калмыкову, как чужому человеку. А поскольку Попенченко был судим, то при обнаружении пропажи ценных бумаг полиция в первую очередь подумала бы на него. Вот он и отдал все похищенное у Кокошиной Калмыкову. Однако после убийства Кокошиной Попенченко сдрейфил, как говорят фартовые, и решил свинтить…[6]
– Вы успели их ей отдать? – продолжил допрос судебный следователь.
– Нет, не успел, – ответил Попенченко. – А теперь ей моей пятерки уже и не надобно…
– Вот что, господин Попенченко. – Песков решил пойти ва-банк и посмотреть, как на это среагирует допрашиваемый. – Ваш подельник Калмыков арестован и все нам рассказал. Запираться бессмысленно, и только чистосердечное признание может…
– Кто такой Калмыков? – Попенченко, не дослушав следователя, прямо посмотрел ему в глаза и выдержал его взгляд. – Не знаю никакого Калмыкова…
– Ладно, – спокойно произнес Виталий Викторович и велел привести отставного солдата, дабы провести очную ставку.
Калмыкова привели в допросную и усадили против Попенченко.
– Что это за фраер? – посмотрел на Пескова Попенченко. – А-а, это тот самый Калмыков, который «все вам рассказал»? – Он усмехнулся: – Не знаю такого, начальник. И, вообще, первый раз вижу, в натуре.
– Значит, вы не знаете этого человека? – пристально посмотрел на Попенченко судебный следователь.
– Не, начальник, не вершаю[7], – с усмешкой ответил Попенченко.
– Я бы попросил вас разговаривать на русском языке, а свои жаргонизмы оставить при себе, – разозлился следователь.
– Понял, начальник, прости, – опустил голову Попенченко.
– Ну, а вы, господин Калмыков, – обратился к отставному солдату судебный следователь, указывая на Попенченко, – знаете этого человека?
– Нет, – ответил Калмыков. – Я тоже его в первый раз вижу…
Результат был нулевой. Более того, у Пескова появилось стойкое чувство, почти убеждение, что Попенченко и Калмыков и правда впервые видят друг друга.
Это что, тупик?
