– Дурак он, этот мой родственничек, – наконец разлепил губы Ефимка. – Если бы он не стал деньгами сорить да процентными бумагами перед шлюхами хвастать, хрен бы вы до чего докопались, псы легавые! – Он повернул перекошенное злобной гримасой лицо и в упор посмотрел на Воловцова: – Повезло вам просто. Ничего, оттуда, куда вы меня упечете, я сбегу обязательно. И тогда, – криво ухмыльнулся Ефимка, – мы с тобой поквитаемся. Так что ты жди, – зловеще добавил он.
– Хорошо, – спокойно ответил Иван Федорович. – Буду с нетерпением тебя поджидать. Только сначала в очередь встань…
– Так вы признаете себя виновным в организации и убийстве Марьи Степановны Кокошиной? – продолжал гнуть свою линию судебный следователь Песков. – Ваша подружка, да вы ее видели, оказалась весьма разговорчивой и много чего интересного о вас рассказала. К примеру, поведала нам, что вы…
– Плевать мне на то, что она вам тут рассказала! – взорвался дворник. – Да, я это! Я убил, пишите… Задушил ее сначала, а потом облил керосином и поджег. Живую еще… – Он обвел присутствующих дикими от бессильной ярости глазами: – А зачем старухе деньги? Она уже одной ногой в могиле. Что, с собой она их возьмет? А мне – жить! Я молодой. Другие вон – гуляют! А мне что, хорошая жизнь заказана?!
Говорить что-либо далее было бесполезно. И тошно было на него смотреть. Даже непробиваемый Петухов отвел взгляд в сторону: брезговал.
Когда убийцу увели, все трое какое-то время угрюмо молчали. Потом стражник, тоже принимавший участие в пьесе, придуманной Иваном Федоровичем, привел Наталью Квасникову, выряженную барышней. Песков посмотрел на нее, затем на Воловцова и, не удержавшись, спросил:
– А как это тебе пришло в голову выдать Наталью Григорьевну за барышню Ефимки?
– Да, – поддакнул околоточный надзиратель Петухов. – Я тоже хотел у вас спросить.
– Да как-то само в голову пришло. – Кажется, Ивану Федоровичу было немного неловко. – Ведь барышня эта, что приходила к Ефимке просить денег сразу после убийства Кокошиной, наверняка знала про него все. Кто он таков, чем дышит, что собой представляет. И что это он убил – тоже знала. Иначе зачем ей просить денег у нищего дворника?
– Ну, это-то понятно, – промолвил озабоченно Песков. – Но почему тебе понадобилась именно Наталья?
– Когда я спрашивал у нашей общей знакомой, Апполинарии Карловны, – Воловцов насмешливо посмотрел на Виталия Викторовича, и тот невольно сморщился, – приметы барышни, которая приходила к дворнику, и во что она была одета, то Перелескова обмолвилась, что барышня эта такого же роста, как Наталья, и чем-то на нее похожа. И будет еще более похожа, если ее, как она выразилась, «приодеть». Тогда я не придал этому особого значения. Ну, похожи люди между собой… Бывает. Но вот еще один факт. После совершения преступления дворник, когда пришло время поднимать шум, побежал именно к ней. А почему к ней? Ведь она живет во флигеле. Ближе, да и логичнее для него самого, было бы постучаться к отставному унтеру Кирьяну Петровичу Корноухову или к той же Апполинарии Карловне, или к фартовому парню Попенченко, наконец. Но дворник пошел к Наталье Квасниковой. Так почему же? Потому что она похожа на его барышню, которую он скрывал. А барышня эта – единственный человек, которым дворник в большей или меньшей степени дорожит. Ведь то, что он совершил, его все же страшило. И ему была нужна поддержка. А у кого ее найти? У Корноухова? Перелесковой? Попенченко? Нет, поддержку находят только у близкого человека. А в нашем случае – у человека, похожего на самого близкого человека. Вот он и пошел к Наталье. За поддержкой. Просто сработал инстинкт…
– Да-а, – протянул околоточный надзиратель Петухов. – Вы, Иван Федорович, прямо, как… этот самый… психический аналитик.
– Психологический аналитик, – поправил околоточного надзирателя Песков.
– Ага, – кивнул Петухов.
– Ну, уж вы скажете тоже, – скромно произнес Воловцов. – Просто я много думал об этом деле.
– А где мне тут можно в свое переодеться? – донесся вдруг до мужчин голос Натальи-поденщицы.
Мужчины разом посмотрели на Квасникову: перед ними стояла настоящая и весьма премиленькая барышня и неловко переминалась с ноги на ногу.
– Что, ботинки жмут? – спросил Воловцов.
– Нет, – ответила Наталья. – Они мне как раз впору.
– И платье впору?
– И платье, – с некоторым недоумением произнесла Наталья.
– А как вам тальма и шляпка, нравятся, Наталья Григорьевна? – снова спросил Воловцов.
– Нравятся, – с еще большим недоумением ответила Квасникова. – Еще бы не нравились…
– Ну, так оставьте все это себе, – сказал Воловцов и улыбнулся, когда после этих слов судебный следователь Песков нервически заерзал на стуле.
– А перчатки? – нерешительно спросила Наталья.
– И перчатки оставьте себе, – посмеиваясь, ответил Иван Федорович.
– А ридикюль?
– И ридикюль тоже оставьте… Вообще, все, что на вас, теперь ваше, – уже открыто хохотнул Воловцов и хитро посмотрел на Пескова: – Ведь так, Виталий Викторович?
– Да, но…
