Чтобы не заниматься репликацией исследований и не получать «тухлые» результаты, ученые всех стран прилагают большие усилия для чтения всего, что публикуется в области их научных интересов, посещают международные конференции и конгрессы, делают доклады, публикуют свои результаты в международных журналах, посещают лаборатории друг друга, переписываются друг с другом и многое другое. Именно таких возможностей и не было у советских ученых из-за идеологических и финансовых ограничений. Наша наука находилась за «железным занавесом»[117], за которым для нее воровали немало данных и технологий. СССР воровал на Западе все подряд — от оружия до бижутерии. Кроме того, политика советского режима сделала публикации научных работ за рубежом опасным и почти невозможным делом[118]. Было бы удивительно, если бы она, несмотря на немалое количество талантливых исследователей, не отставала от достижений мировой науки. Что касается области моих научных интересов (психиатрии и генетики), то принципиально новых результатов в СССР было пренебрежимо мало, а те, что были, не публиковались за рубежом и, следовательно, не вовлекались в научный оборот (то есть не цитировались).
Я сталкивался с «железным занавесом» не однажды. Расскажу лишь одну историю. Для публикации научной статьи в СССР надо было пройти внутриинститутскую экспертизу. В нашем институте была экспертная комиссия из трех ученых. Результаты экспертизы оформлялись специальным протоколом, без которого директор института не подписывал статью «в печать». Протокол вместе со статьей посылался в научный журнал, где рукопись проходила цензуру. Обсуждение результатов исследований нашей лаборатории показал, что мы получили некоторые действительно новые, ранее неизвестные результаты. Вместе с соавторами я написал две статьи и перевел их на английский язык для публикации за рубежом. Для отправки их в зарубежные журналы требовались подпись директора института, разрешение Академии медицинских наук, Министерства здравоохранения и цензуры («Главлита»). Подержав наши статьи пару недель, директор В. Я. Семке пригласил меня на беседу.
— Михаил Самуилович, расскажите мне вкратце суть этих работ, — попросил Валентин Яковлевич, разложив на своем столе рукописи. — Вы же знаете, я в генетике не разбираюсь.
— Вы правы, результаты относятся к достаточно специфической области генетики — шизофрении, с которой клинические психиатры незнакомы, — подтвердил я и коротко прокомментировал их понятным языком.
— А вы уверены, что их опубликуют за рубежом? — полюбопытствовал директор.
Это был первый случай, когда кто-то в институте обратился к нему с такой просьбой, что вызывало у Семке, кроме любопытства, также некоторую тревожность. «И зачем ему публикации за рубежом? Я ведь не посылаю свои статьи туда, — думал про себя Валентин Яковлевич. — Надо бы его прямо спросить».
— Нет, конечно. Но если их не послать, то точно не опубликуют, — ответил я холодно, подозревая что-то недоброе. — Кто же может знать заранее ответ на такой странный вопрос? — мне было понятно, к чему он клонит и что его так пугает.
— А почему бы вам не опубликовать статьи в нашей стране? — продолжал гнуть свое Семке.
— Нет проблем опубликовать их у нас в «Генетике» или в других журналах, и мы это делаем. Но вы же знаете, что зарубежные ученые не читают советские журналы, — возразил я, начиная терять терпение. — Мы просто похороним здесь новые результаты, которых нет в мировой литературе.
И здесь директор задал свой первый из двух мучивших его вопросов:
— Михаил Самуилович, а зачем вам публикации за рубежом? Вы ищете там известности и собираетесь эмигрировать в Израиль? — Сказав это на одном дыхании, Семке уставился на меня, ожидая услышать любой ответ, но только не тот, что услышал.
— Валентин Яковлевич, в Израиль меня возьмут и без статей, просто потому, что я еврей. И это не эмиграция, а репатриация. Вы понимаете — у них есть закон о возвращении евреев на землю, обетованную Б-гом. Но у нас пока «железный занавес» и никого не выпускают. Нас надежно охраняют, и вам нечего бояться. Просто подпишите статьи в печать, и шансы их опубликовать будут больше нуля. — На моем лице он мог увидеть подобие «сардонической улыбки» — иронически насмешливое выражение.
Директор медленно переваривал услышанное. Его обескуражила прямота ответа. А мне, в свою очередь, становилось его жалко и грустно: «Где я живу и работаю? Что тут за наука такая? Печать боится поставить».
— Во-первых, я не боюсь. — Его голос вернул меня в реальный мир. — А во-вторых, почему другие ученые нашего института не посылают свои статьи за рубеж? — задал он свой последний вопрос, складывая статьи в синюю папку.
— Если коротко, то не знаю. Могу предположить, что они еще не получили
— А при чем здесь осетрина? — недоуменно спросил Валентин Яковлевич.
