Шел 1971 год. Мои надежды остаться в медицинском институте в аспирантуре или ординатуре и заниматься наукой оказались несбывшейся мечтой. Меня распределили на работу в Биробиджанский медицинский техникум, где я учился на фельдшера. Ехать по распределению не хотелось, но выхода не было. Надо было отработать обязательные три года. Защита кандидатской диссертации могла помочь что-то изменить в моей профессиональной судьбе. Но как это сделать? Галина еще училась в Хабаровском мединституте. Эдику было 2,5 года, он был на попечении ее родителей —
В Биробиджане как молодой специалист я получил комнату 12 кв. м в общежитии завода силовых трансформаторов. В ней были небольшой стол, кровать, холодильник и электрическая плитка. Все остальные удобства — в коридоре, а на входе сидел вахтер. Я не мог даже предполагать, что задержусь в Биробиджане на целых десять лет. Правда и то, что мы с женой были полны сил и желания растить сына, учиться, лечить и спасать жизни. Нам было по 23 года, и мы радовались тому, что есть. Эдик начинал бойко говорить и был для нас загадкой и откровением одновременно. И что из него получится? А что из нас получится? Семья собиралась по выходным, когда Галя приезжала в Биробиджан. Нам предстояло жить на три дома, пока Галина не окончит мединститут. Целых три года!
Майя Павловна Николаева, директор медицинского училища, в распоряжение которой я был распределен, предложила мне преподавать невропатологию и психиатрию. Кроме того, на полставки я был принят врачом в неврологическое отделение областной больницы. Рабочие будни были однообразны: утром неврологическая клиника, после обеда лекции студентам и 4–5 раз в месяц ночные дежурства врачом скорой помощи (полезный опыт и деньги).
Начинать было непросто. Ну, во-первых, у меня не было клинического опыта. Во-вторых, я был не намного старше моих учениц, и они откровенно пытались кокетничать. В-третьих, меня назначили классным руководителем группы, состоящей из 30 молодых девиц, а я не знал, как и о чем с ними разговаривать на наших еженедельных собраниях. Они шалили, как все студенты в этом возрасте (college girls). Я старался понять их нужды и защищал перед дирекцией. Постепенно мы нашли подходящий стиль общения с четкими границами и «табу» — запретом на какие-либо «личные отношения». Эти «правила игры» они приняли, и мы подружились. Когда я уехал учиться на невропатолога в Новокузнецк (1973), моя группа писала мне туда письма! Это было трогательно.
Бывали в наших отношениях и казусы. Например, однажды после ночного дежурства на скорой помощи я дал им контрольную работу. Дело было во второй половине дня. Раздав контрольное задание, я наблюдал за его выполнением. Меня разморило, и я не заметил, как заснул на несколько минут. Проснувшись, я увидел понимающе улыбающихся студенток. Они были уверены, что я провел бурную ночь с подружкой. Ночь была и правда неспокойной, но провел я ее с моей бригадой на станции «Скорой помощи». «Бригада Рицнера на вызов», — надрывался противным голосом громкоговоритель почти каждый час. Как же мне не нравилась моя фамилия! Больше я не проводил контрольных проверок на уроках после ночных дежурств.
Майя Павловна Николаева была невропатологом. В нашей клинике она бывала редко, чаще ее видели в горисполкоме, где она что-то добывала для колледжа или устраивала свои дела. Учебным процессом руководила завуч — Елена Михайловна Степанова, женщина партийная, ограниченная и очень дисциплинированная. Через пару лет Майя Павловна уехала, и директором стал Иосиф Мазлин. Для меня эти перемены не имели значения, так как основным местом работы была неврологическая клиника. С некоторыми из врачей-преподавателей я учился в институте — например, с Неллей Либ и Николаем Кузьменко (фармакологом). С Колей мы даже жили несколько лет в одной комнате в общежитии. Терапевт Софья Константиновна Дризо была моим классным руководителем, когда я был студентом колледжа. Теперь я часто пользовался ее советами.
