Хотя в тот дождливый день он с ходу мысленно отбросил легкомысленный план, предложенный этим престарелым писакой, но ничего лучше ему в голову не приходило.
«Что ж, попробую. А вдруг где-то и впрямь завалялась такая редкостная красавица». И его глаза за стеклами очков бесстыдно забегали по сторонам.
Танцплощадки. Кафе. Чайные домики[85]. Нет, и тут нет. Сплошь редкостные уродины. Конторы, универмаги, фабрики, кинотеатры, ревю. Да откуда ж им там взяться! Он нагло заглядывал за ограды женских университетов, носился по конкурсам красоты мисс-че-го-то-там, под выдуманными предлогами пробирался на кинопробы — где он только ни был, но все безрезультатно.
Добыча сама попалась к нему в руки, когда он шел домой.
Он уже начал терять надежду и с крайне удрученным видом брел в сумерках по черному рынку за станцией Синдзюку. Никакого желания заходить к кому-то из любовниц у него не было. При одной мысли о них его бросало в дрожь. Надо расстаться с ними.
Вдруг позади послышалось: «Тадзима-сан!» — и он чуть не подскочил от неожиданности.
— А… Это вы мне?
— Ты серьезно?
Отвратительный голос. Будто ворон прокаркал.
— Ого! — воскликнул он, снова взглянув на нее. Как он мог ее не узнать?
Он был знаком с этой женщиной. Торговка на черном рынке, даже не так — простая перекупщица[86]. Ему только пару-тройку раз доводилось иметь с ней дело на черном рынке, но он хорошо запомнил ее каркающий голос и необычайную физическую силу. Эта худенькая женщина могла легко утащить на себе под сорок килограммов. Вечно пропахшая рыбой, в грязной одежде, рабочие шаровары-момпэ[87] заправлены в резиновые сапоги — не понять, мужчина перед тобой или женщина. После дел с этой торговкой, похожей на нищенку, щеголь Тадзима первым делом бежал мыть руки.
Ничего себе Золушка! Такая изящная в модном европейском платье. Стройная фигура, прелестные тонкие ножки и ручки. На вид ей было двадцать три или двадцать четыре — нет, двадцать пять или двадцать шесть. Печальное лицо немного бледно, словно цветок груши. И эта ослепительная красавица аристократической внешности была той торговкой, которая могла легко утащить на себе под сорок килограммов.
Плохо, конечно, что голос отвратительный, но можно просто не давать ей говорить.
Попробуем.
Говорят, встречают по одежке. В особенности женщины способны полностью преобразиться, всего лишь принарядившись. Возможно, все они по природе ведьмы. Однако редко встретишь женщину, которая могла бы перевоплотиться так, как эта (ее звали Нагаи Кинуко).
— Похоже, дела у тебя идут неплохо. Неужто приодеться решила?
— Хорош уже!
Какой отвратительный голос. Всю аристократичность как ветром сдувает.
— У меня к тебе просьба.
— Опять будешь торговаться? Ну ты и жмот!
— Нет, я не о торговле. Я уже собираюсь завязывать. А ты все так же работаешь?
— Знамо дело. Как поработаешь, так и полопаешь.
Что ни скажет, сплошная вульгарщина.
— Ну и чего это ты так вырядилась?
— Я же все-таки женщина. Иногда хочется принарядиться и в кино выбраться.
— Ты была в кино?
— Да. Уже возвращаюсь. Как оно там называлось… «На своих двоих по Хоккайдо».
— Токайдо, наверное. Одна?
— Что за вопросы? Странные вы, мужчины.
— Раз так, есть просьба. Не уделишь мне час, нет, даже полчаса?
— Стоящее дело?
— С тебя не убудет.
Пока они шли рядом, из десяти встречных людей восемь обернулись и посмотрели им вслед. Они смотрели не на Тадзиму, а на Кинуко. Даже такой привлекательный мужчина, как Тадзима, на фоне элегантной Кинуко выглядел невзрачно и убого.
Тадзима привел девушку в знакомый подпольный ресторанчик.
— Какое у них тут фирменное блюдо?
— Вроде бы тонкацу[88].
— Возьму его. Есть хочу. А что еще у них есть?
— То же, что и везде. А что ты хочешь?
— Их фирменное. Что, ничего, кроме тонкацу, нет?
— Порции здесь большие.
— Жмот! Черт с тобой. Пойду сама узнаю.
Чудовищно сильная, обжора, но при этом редкостная красотка. Нельзя ее упустить.
Тадзима пил виски и, с раздражением наблюдая, как Кинуко все ест и ест, объяснил ей суть своей просьбы. Кинуко лишь продолжала есть и не проявляла особого интереса к его истории — непонятно, слушала ли она вообще.
— Ну как, возьмешься помочь?
— Ну и дурак же ты! Дела у тебя совсем плохи.
Тадзима, обескураженный столь резкими словами, продолжил:
— Да, дела совсем плохи, потому и обращаюсь к тебе. Я в полном тупике.
— Зачем такие хлопоты? Если тебе надоело, не лучше ли просто расстаться со всеми?
— Не могу же я поступить так грубо! Ведь они когда-нибудь замуж соберутся или нового дружка заведут. Это долг мужчины — подтолкнуть подругу к такому решению.
— Ну и ну! Что еще за идиотский долг? Наплетешь им про расставание — или что ты там придумал — а сам и дальше будешь за ними ухлестывать? У тебя на роже написано, что ты развратник.
— Полегче! Будешь хамить — разозлюсь. У всего есть предел. Сама-то уплетаешь за обе щеки.
— Интересно, а кинтон[89] здесь подают?
— Что, опять есть захотелось? Желудок бездонный? У тебя точно какая-то болезнь. Может, тебе врачу показаться? Вон сколько слопала. Меру надо знать!