Статус духовного лидера среди хасидов не передавался по наследству – по крайней мере, первоначально; его нужно было завоевать, привлечь последователей силой своего учения, чудодейственностью своей молитвы. Некоторые внушали доверие своей способностью предсказывать будущее. Другие предлагали юмор и теплоту, чтобы привлечь к себе учеников. Другие – и они вдохновляли на самую горячую преданность – бичевали своих последователей огненными словами.
Менахем Мендель из Коцка, позже известный как Коцкерский ребе, был одним из таких лидеров. Ядром его учения стало стремление к истине, которую можно было достигнуть путем безжалостного самоанализа, отказом от ложного благочестия. Это был трудный путь, в котором не наблюдалось особой радости, традиционно ассоциирующейся с хасидизмом. Его подход оказал магнетическое воздействие на хасидов со всей Польши. Даже признанные знатоки Торы покидали свои дома и учебные заведения, чтобы работать поближе к источнику света, но ребе Коцкер оказался скуп на любовь. Он насмехался над своими последователями, презирал их и сдирал кожу с их душ. За это они его и обожали.
Пыл Менахема Менделя был заразителен, и вскоре при его раввинском дворе начали витать мессианские настроения. В период упадка и духовной распущенности общества трудный путь, который он отстаивал, казался шагом вперед и обещанием дальнейших прорывов. Однако в одну-единственную ночь 1839 года все это рухнуло.
История падения Коцкерского ребе до сих пор полнится противоречивыми легендами. Нет двух одинаковых свидетельств, ни одно из них не исходит от очевидцев. Некоторые говорят, что он осквернил субботу на глазах у паствы, бросив непотребный вызов святому закону. Другие говорят, что он начал проповедовать доктрину настолько радикальную и настолько близкую к ереси, что его собственные верные последователи почувствовали, что пришло время замолчать. Другие утверждают, что причиной неприятностей стали шпионы конкурирующего прихода в Белце – они утверждали, что видели, как раввин раскуривал трубку в субботу во время посещения лечащего врача в Лемберге. Однако, что бы ни случилось, это явно глубоко повлияло на Менахема Менделя. После такого падения он заперся в комнате на верхнем этаже своего дома и сидел там, одинокий и невидимый, в течение последующих двадцати лет. Согласно легенде, его единственными спутниками в те десятилетия были огромные ручные крысы и старые серые лягушки, которые прыгали вокруг раввина, как дрессированные собаки.
Сегодня дом с башней так и стоит в Коцке, сонном рыночном городке в тридцати милях к северу от Люблина (сегодня польский город Кок). Деревянные доски, покрывающие его снаружи, почернели от времени. У теперешнего хозяина есть огромная спутниковая тарелка и большая злая собака. Башня на деле меньше, чем можно было бы предположить по рассказам; кажется, в ней едва хватает места для одной мансардной комнаты. И все же ребе Коцкер провел там последние девятнадцать лет своей жизни. Из его окон открывался вид на весь город, от главной площади до дворца Яблонских, дома его покровительницы, красивой польской дворянки, пожертвовавшей землю под его синагогу.
Внешне в Коцке за последние полтора столетия мало что изменилось. Центральная площадь по-прежнему вымощена булыжником. Из дворца Яблонских по-прежнему открывается прекрасный вид на реку Вепш, обрамленный неоклассическими колоннами и аллеей старых каштанов, хотя сегодня дворец отдан под больницу для душевнобольных. Кроме дома ребе и братской могилы за городом, от еврейской общины ничего не осталось. Также нет ничего, что объясняло бы, почему ребе Коцкер почувствовал необходимость замкнуться в себе. Психический срыв? Или, как продолжали верить некоторые из его последователей после его смерти, его заставило уединиться нечто более глубокое – ощущение скрытого мира, существование которого, как он чувствовал, нужно держать в секрете?
Ко времени смерти Коцкерского ребе в 1859 году еврейская Польша почти полностью находилась в руках хасидов. В Литве религиозный ландшафт выглядел совершенно по-другому. Еврейская Литва придерживалась убеждений противников хасидов, поборников старой ортодоксии и исследовательских привычек под названием
