Как только лагерные оперативники заканчивали подготовку материалов на очередную группу заключённых, их первоначально этапировали на лагерный пункт Тобысь, находившийся в десяти километрах от лагерного пункта Новая Ухтарка. Охране не хотелось возиться в условиях наступавшей зимы с маленькими партиями заключённых. Когда набиралось 40–60 человек, отправлялись в путь. Перед выходом всех тщательно обыскивали. Добраться в самый отдалённый лагерный пункт Новая Ухтарка можно было только пешком или верхом. В зависимости от крепости мороза конвойные шли в полушубках или надевали поверх их ещё бараньи тулупы. Осуждённые надевали на себя всё, что только могло согревать, закутываясь в принадлежавшие им одеяла. Живописная группа напоминала персонажей небезызвестной картины: отступление армии Наполеона из Москвы. В одной из таких групп отмеривал, ещё не зная этого, свои последние километры по заснеженной земле Выгон — вдалеке от того места, где он родился. Корил себя последними словами за неосторожность. Последнее время на лагпункте ложились спать с одной мыслью: возьмут или пронесёт. Когда начали у вахты лагпункта вывешивать списки расстрелянных, дёрнуло его с наступлением темноты снимать их. Однажды днём ничего не подозревавшего Выгона пригласили зайти в кабинет оперуполномоченного. В лагерной жизни дело обыденное. Первый вопрос, заданный оперуполномоченным: «Где список расстрелянных, который ты снял вчера?» И больше Выгона никто на лагпункте не видел.
По прибытии на Новую Ухтарку будущие жертвы ни о чём не догадывались. Всё обставлялось как обычная переброска заключённых по производственной необходимости. Перед направлением в бараки — вновь тщательный обыск. Всё лишнее отбиралось и заносилось в акт, составленный в двух экземплярах. Один выдавался на руки заключённому. Затем прибывший этап маленькими ручейками растекался по баракам: политические отдельно от уголовников. Этапникам на новом месте бросались в глаза два обстоятельства — отсутствие самоохраны и окна бараков, забранные решётками.
Осуждённые не могли знать, что охрану несли специально подобранные стрелки военизированной охраны во главе с особо доверенным лицом Я. Мороза — Лихолетовьм. Они же и расстреливали. В архиве сохранились расписки этих людей о неразглашении служебной тайны и приказ начальника ВОХР лагеря о выделении охране Новой Ухтарки дополнительно ручного пулемёта Дегтярёва с необходимым количеством дисков с патронами… В ожидании распоряжения о казни их содержали в особо суровых условиях, регламентировавшихся даже не нормативными документами НКВД, а внутрилагерной инструкцией, действие которой распространялось только на этот лагерный пункт. Документ издан за подписью начальника третьего отдела лагеря Черноиванова. На экземпляре сохранилась запись: «Инструкцию прочитал. Поставленную задачу усвоил. Лихолетов».
В бараках, разделённых на камеры, двери с прорезанными кормушками покрыты толстым листовым железом. Снаружи они запирались на крепкие засовы. Заключённые на работу не выводились и, соответственно, получали пониженную норму питания. На прогулку выводились покамерно на 20 минут в день, в баню — не более 10 человек одновременно. Переписка запрещалась. Пища раздавалась через окошки в дверях камер стрелками ВОХР в присутствии дежурного по лагерному пункту, чему вновь прибывшие первоначально удивлялись: за что такая честь? Вход в камеры сотрудникам и военнослужащим при присутствии там заключённых категорически воспрещался во избежание нападения. На территорию лагпункта беспрепятственно могли проходить только три человека: начальник лагеря, начальник III отдела, начальник ВОХР ИТЛ. Другим работникам, решавшим служебные вопросы, каждый раз требовалось особое разрешение. Инструкция даже формально не предусматривала возможности посещения лагпункта прокурором, не говоря уже о представителях партийно-советских органов. С наступлением темноты охрана Новой Ухтарки усиливалась за счёт выставления «секретов». Таким образом, не только существенно повышались меры безопасности, но и сводилась к минимуму возможность контактов смертников с личным составом и иными лицами.
В начале ноября 1937 года в адрес руководства лагеря поступила служебная записка за подписью замнаркома внутренних дел Фриновского, в которой сообщалось, что Ежов дополнительно к предыдущему приказу утвердил разнарядку на расстрел ещё 600 человек.
К этому времени, как уже говорилось, дела на 564 обвиняемых были направлены на спецтройку, 193 человека из них — расстреляны. Инициатива руководства лагеря Ежовым была одобрена, и Я. Мороз со своими помощниками получили реальную возможность избавиться от всех, кто, по их мнению, являлся обузой. Партию у наркома они вы играли, воспользовавшись ситуацией.
