День траура — самый частый праздник на Дунае. Его оглашают в годовщины национальных трагедий, таких как подавление восстания 1848 года или революции 1956 года, расстрел австрийцами тринадцати генералов-повстанцев, которых с тех пор называют «мучениками из Арада»[57]. В каждом крупном городе есть улица Мучеников. Есть еще улицы Кальварии и Голгофы, как в VIII квартале Будапешта, в Сегеде и Пече (здесь можно заночевать в симпатичной гостинице «Кальвария» на улице Кальварии, которая плавно переходит в Дорогу Мучеников из Арада). Хоть эта ономастика и не всегда напрямую связана с жертвами венгерского национального подъема, она все же неплохо отражает дух национальной мартирологии.
Впечатляет ограниченность тем в названиях венгерских улиц. Городские центры, как правило, образованы площадью Святого Иштвана, площадью Свободы, улицей Сечени, аллеей Кошута, площадью Героев (в Ньиредьхазе сразу за площадью Героев начинается площадь Мучеников). Чуть подальше от центра, хотя все еще в пределах центрального района, находятся улицы и площади генерала Бема, короля Матьяша Корвина и Яноша Хуньяди: они не попали в центр, потому что добились слишком больших успехов — их имена связаны с победами. Мученики из Арада куда лучше — напоминают о сладостном провале.
В Сегеде есть место культа мучеников, которое я особенно люблю. Каждый раз, когда я там бываю, останавливаю машину где-нибудь на площади Мучеников из Арада и иду к Porta Heroum, Воротам Героев. Это арка, под которой проходит линия трамвая номер один, пересекающая город от железнодорожного вокзала на север, вдоль Тисы, главная коммуникационная ось Сегеда. Арка расписана цветными фресками, изображающими героев Первой мировой войны. Есть в этих фресках какая-то ярмарочная пестрота, художественная чрезмерность, в которой теряется трагическое содержание, уступая место китчу, а пафос заменяя комизмом. На мемориальных досках с обеих сторон арки перечислены фамилии павших в 1914–1918 годах сегединцев. Длинный список жителей города, которые в окопах Европы отдали свои жизни за Императора и Монархию, напоминает малозаметный перечень консервантов на бутылке оранжада — все равно каждый видит только пеструю этикетку. Фрески выглядят так, будто их автор вдохновлялся картинами Франтишека Мащлюшчака[58]: огромные, слегка выпученные или поднятые к небу глаза, светящиеся одухотворенные лица — настоящий лубок. Ни дать ни взять — престольный патриотический праздник, даже странно, что под аркой не продают сахарной ваты и гелиевых шаров на палочках. Мчащиеся вперед гусары в красных рейтузах и голубых куртках похожи на фигурки с карусели; по непонятным причинам их сабли остриями повернуты к ним самим, а не к врагам. Будто самих себя собирались изничтожить в боевом исступлении, как если бы смертоносная атака была прекрасным предлогом для совершения коллективного сеппуку. Над ними — волнистый пергамент с названиями городов, где происходили битвы: Горлице, Каменка-Струмилова, Лиманова, Припять, Кухорка Воля. Умирающие в окопах пехотинцы здесь не похожи на мужественных гонведов — скорее на упившихся до потери пульса мужиков в каком-нибудь альфёльдском трактире, которые из последних сил тянут жалостливую песнь, путая слова, а после, падая друг на друга, проваливаются в горячечный сон, а не в вечный покой. Когда наконец умрут, превратятся в армию духов, движущуюся на нас из-под арочного свода: за ладонями Христа, окровавленными от гвоздевых ран, возникают прозрачные фигуры в шлемах и с черными глазницами. Над всеми этими умирающими, уже умершими и идущими на смерть летают ангелы с лицами деревенских мальчишек. Они поют павшим похоронные псалмы, а тем, кто пока еще держит в руках оружие, поют песни, зовущие на бой. Но интереснее всего среди этого сегединского Страшного суда — картина, на которой изображены солдаты, идущие в атаку со штыками наперевес. Здесь нет такой драматургии, как на остальных фресках, поскольку эти солдаты, продирающиеся сквозь колючую проволоку, еще живы и, возможно, скоро даже одержат победу. Цель штурма указывает им саблей (на сей раз — острие в нужном направлении) статный мужчина в адмиральском мундире, обвешанный орденами, верхом на белом коне, с характерным ястребиным (прямо-таки турульим) носом. Нет ни малейших сомнений: сам Хорти сошел с палубы военного судна, чтобы повести на штурм пехоту. Над Хорти и его гонведами носятся, естественно, дюжие ангелы в красных ризах, с ореолами и, трубя в трубы, воодушевляют солдат на бой.
