Мне нравятся такие предместья, как Ракошсентмихай, далеко за Эрш везер тере — восточными воротами города, куда уже никто не отправится без действительно серьезной причины. Эрш везер тере — это настоящая граница: там заканчивается красная линия метро и начинается движение пригородной электрички HÉV. Роль огромных караульных будок у городской заставы исполняют три гигантские коробки: Árkád, Sugár и IKEA. Первый — это классический mall, торговый центр, в котором можно купить все абсолютно то же самое, что и в других ему подобных. Что представляет собой последний — известно. Зато Sugár является посмертной маской гуляшного коммунизма. Сегодня на металлическом саркофаге Sugár красуется крупная надпись: «Мы работаем даже в воскресенье!» Этот девиз звучит как информация с таблички на воротах храма, что помимо прочего здесь совершаются богослужения. Sugár открылся в ноябре 1980 года. Его открытие было событием, равным по масштабу проезду Юрия Гагарина по улицам Будапешта двадцатилетием раньше. Помню еще, как летом 1981 года жена господина Сепи, который жил на улице Дертян, купила там сверхсовременную швабру с регулируемой щеткой и показывала ее нам, полная хозяйской гордости. В выходные все жители улицы Дертян и ее окрестностей ездили в Sugár — так, как сегодня принято проводить уик-энды в варшавской торговой галерее «Мокотов» или в будапештском «Маммуте».
Миновать Árkád, Sugár и IKEA и поехать дальше старым «икарусом» тридцать первой или сто сорок четвертой линий — решение, принятое на собственный страх и риск: там нет уже ничего интересного, никаких магазинов, никакой воплощенной мечты.
Вместо этого в Ракошсентмихай есть ресторан «Спорт», который специализируется в приготовлении блюд из птицы и помимо огромных порций бесплатно предлагает окунуться в атмосферу, нисколько, кажется, не изменившуюся с шестидесятых годов. Я сижу в «Спорте» над тарелкой куриного пёркёлта с галушками и размышляю о венгерских шестидесятых и семидесятых, о гуляшном коммунизме, об унижении после 1956 года, об отказе от малейшего жеста или слова, которое звучало бы иначе, чем то, что печатается в «Непсабадшаг»[71], о времени, когда весь народ работал на двух окладах, строя свою «малую стабилизацию», расплачиваясь за нее первыми инфарктами, и когда венграм казалось, что они независимы в суждениях, потому что слушают «Радиокабаре».
Я возвращаюсь в Будафок, южное предместье Буды, напоминающее городок XIX века, где мог бы переживать свои душевные смуты воспитанник Тёрлес. Мы бродим по этому островку XIX века с Гаспаром и Лайошем в последнее воскресенье октября, а в воздухе уже повис ноябрь, на наших лицах оседает редкая влажная мгла, мы поднимаемся в гору, нас облаивают псы.
Псы заливаются лаем за воротами, решетками, каменными оградами. Наше вторжение для них — настоящее развлечение в это нудное воскресенье, да и в любой другой нудный будафокский день, каких тут много — приблизительно триста шестьдесят пять в году. Собаки, облаивающие нас на каждом углу, — знак, что мы уже за чертой города, хотя Будафок еще входит в административный округ столицы. Но по сути, едва выйдя из трамвая номер сорок один у кабачка «Пишта нени», мы уже очутились за городом. На холмах II и XII кварталов дома стерегут камеры и сигнализация, а здесь, в XXII микрорайоне, по старинке работает традиционная охрана.
«У тети Стефании» вино и пиво в два с лишним раза дешевле, чем в центре города, так что мы заказываем двойную порцию. В швабской корчме около кладбища уже подороже, зато там на удивление хорошо готовят, хоть поначалу огромный безлюдный зал настроил нас скептически. Из соображений осторожности мы заказываем йокаи баблевеш[72] и бограч-гуляш, и потом немного жалеем, что не заказали чего-то посерьезнее: супы убедили нас, что соседство корчмы с кладбищем — чистая случайность.
