Вечерами, где-то около семи, на крытый рынок на Чарнок тер[67] привозят свежих карпов. На большой платформе стоят пластмассовые контейнеры, мужик в высоких резиновых сапогах выгребает оттуда жирных трепещущих рыб, переваливает их в наклонный желоб, откуда они плюхаются прямо в магазинную тележку, которую дальше толкает вперед другой мужчина в серо-зеленом резиновом комбинезоне. Оба делают свое дело поспешно, словно готовятся к турниру городов, на котором выгрузка карпов — одно из соревнований. Когда тележка почти наполнена, первый резким движением закрывает желоб крышкой, а второй отвозит карпов на склад. Время от времени какая-нибудь более энергичная рыба выскакивает из ящика или из желоба и падает на асфальт, а потом трепыхается у решетки водосточного люка, куда стекает вода, выплескивающаяся из контейнеров. Тогда выходит третий мужчина, который до поры до времени наблюдал за разгрузкой сбоку, и пробует схватить скользкую рыбину. А те двое не обращают никакого внимания на то, что творится с рыбой на асфальте, только по-прежнему выгружают карпов, которым нет числа. После нескольких бесплодных попыток помощнику удается наконец поймать рыбу и бросить ее в тележку.
Карп — это третье, после турула и оленя-чудотворца, приведшего, согласно легенде, венгров на их земли, священное животное, рабочий вол мадьярской кухни, жертвующий свое жирное, с болотным душком тело для знаменитого рыбацкого супа, который пользуется успехом у заграничных туристов, проштудировавших кулинарные страницы в своих путеводителях.
Поздним вечером на улице Ваци — некогда олицетворявшей для поляков мечту о ярком, красочном мире, бывшей социалистическим суррогатом западного мира потребления, а нынче самой обыкновенной улице, на которой облапошивают туристов, — прохаживаются бляди-непрофессионалки и вербовщики из ночных клубов. Магазины с красиво упакованной всякой венгерской всячиной и пункты обмена валюты (где курс всегда грабительски выше, чем в других местах) уже закрыты, и Ваци полностью теряет свой фальшивый блеск, притворную позу большой улицы большого города. Превращается в провинциальную улочку, выглядит каким-то приграничным городком, где поздним вечером открыты только McDonald’s и клуб с танцами на столе. Шлюхи застенчивы и скромно одеты. Не носят ни мехов, ни туфель на шпильках; без боевой раскраски они похожи на продавщиц, которые по дороге домой решили побродить по Ваци. Ищут иностранцев, часто для начала спрашивают прохожего, говорит ли он по-английски, и, услышав положительный ответ, задают вопрос-тест, например как пройти на улицу Реги пошта, которую знает каждый будапештец и не знает ни один чужеземец. Они напоминают героинь фильма Иштвана Сабо «Милая Эмма, дорогая Бебе» — молодых учительниц русского языка, которые после 1990 года внезапно потеряли работу. Эмма пробовала было преподавать английский, но не знала его даже на элементарном уровне. Бебе хотела пойти по более легкому пути — начала просиживать в кафе «Анна» на улице Ваци и ловить иностранцев. Ни у той, ни у другой ничего не выйдет: Эмма очутится в подземном переходе, где будет продавать газету «Mai Nap», жизнь Бебе оборвется во дворике общежития, из окна которого она выбросится, решив покончить с собой. «Mai Nap» означает «сегодняшний день», это название явно символично — сегодняшний день раннекапиталистической Венгрии в фильме Сабо равнозначен несправедливому наказанию людей, которых по случайности приняли за привилегированных адептов уходящей системы, коли они учили ненавистному языку советских оккупантов.
Нынешние Эмма и Бебе не выглядят отчаявшимися. Они дилетантки, но напряжения в них не чувствуется. Заводят разговор так, будто вовсе и не нуждаются в деньгах, а развратом занимаются из милосердия. Ведь столько мужчин нуждается в утешении долгим одиноким осенним вечером. Бляди с улицы Ваци еще не устали от жизни, их занятие еще не набило им оскомину, их распутство немного застенчивое и поэтому симпатичное.
По субботам на лужайке перед купальней Лукач устраивается ócskapiac — толкучка, на которой продается барахло, собранное на помойках, старая мебель и домашняя утварь, которую выставляют у мусорных баков, ненужные ошметки чужой жизни.
