Когда я вхожу в ворота кладбища в Капошваре и спрашиваю мужчину, сидящего в будке у шлагбаума, как найти ее могилу, тот, ничуть не удивившись моему вопросу, объясняет, что мне нужно идти направо, миновать два поворота, дальше около большого креста повернуть направо, и потом по правой же стороне я увижу могилу Чиллы. Позже снова спрашиваю, на сей раз пожилую женщину, пришедшую, скорее всего, на могилу мужа, и она терпеливо растолковывает мне, как я должен идти. Интерес именно к этой могиле не вызывает у нее удивления, все здешние жители, по-видимому, знают, где лежит эта молодая, умершая двадцать лет назад девушка. Наконец я ее нахожу: этот памятник — самый светлый на всем кладбище, и, если бы я выражался высокопарно, написал бы, что от него исходит некое сияние и даже искусственные цветы на надгробной плите кажутся настоящими. Что фигура, высеченная на стеле в манере рисунков Вильяма Блейка, выглядит так, будто через мгновение отделится от камня и, расправив плечи, зашагает по аллейкам кладбища в Капошваре, хотя я совершенно не могу себе представить, куда, собственно говоря, она могла бы пойти и чего искать.
Чтобы прочитать ее фамилию, нужно наклониться над гробом — буквы выгравированы неглубоко и их почти незаметно на белом камне. Кроме имени, фамилии, даты рождения есть там эпитафия: «Красивейшая из красавиц, королева сказки, спи». И Чилла Мольнар спит уже более двадцати лет, оживая только в виртуальном свете интернет-сайтов, где она по-прежнему звезда, хотя ее единственной ролью был променад по сцене во время выборов мисс. А все же ей посвящали стихи и песни, рисовали ее портреты — все это можно увидеть на ее странице в Интернете.
Кладбище в Капошваре выглядит как обычные центрально-европейские кладбища: тесные ряды могил, архитектурный хаос надгробий, аккуратные и ухоженные могилы по соседству с заброшенными; здесь усиливается тревога, здесь можно подцепить специфическую форму клаустрофобии под открытым небом. Есть, однако, в Венгрии кладбище, где ощущаешь настоящий метафизический покой. Это кладбище Керепеши в Будапеште — гигантский парк с изредка встречающимися могилами, как будто кто-то небрежно разбросал горсть игральных костей. Кажется, там больше деревьев, чем надгробий; а чтобы дойти до мавзолея Лайоша Кошута, нужно несколько минут идти по огромной пустой лужайке. Это место, в котором некробизнес проиграл достоинству смерти. Смерти незаурядной, смерти писателей, актеров, политиков. Но самое сильное впечатление производят не огромные мавзолеи Лайоша Кошута и Ференца Деака[86], не надгробие Баттьяни, не места захоронения Эндре Ади[87] и Йожефа Аттилы, не знаменитая могила актрисы Луизы Блахи со скульптурой, изображающей эту венгерскую Хелену Моджеевскую[88] спящей. Самое неизгладимое впечатление остается от пустого пространства и каменных фигур на некоторых надгробиях, открывающих взору очертания грудей или ягодиц. Каменные одежды ниспадают легко и небрежно с тел молодых женщин и мужчин, обнаруживая упругость этих тел, неподвластную времени. Эти ладные ягодицы и бедра никогда не обезобразит целлюлит, эти округлые груди никогда не обвиснут и не станут дряблыми, эти гладкие лица никогда не покроются сетью морщин. Вот он, истинный культ молодости — смерть. В этих надгробных изваяниях Эрос идеально сочетался с Танатосом, доказывая, что смерть — это эротика и в смерти нас привлекает ее потаенная чувственность, сексуальность. Статуи кладбища Керепеши притягивают, как если бы их изваял Пигмалион.
На площадь Москвы съезжаются деревенские женщины в черных и белых платках и широких черных юбках до щиколоток; приезжают продавать скатерти и кружево. Они здесь с самого раннего утра, на рассвете садятся в поезда или автобусы фирмы «Волан», так, чтобы уже после полудня сложить то, не удалось продать, и вернуться в деревню. Они стоят возле трамвайной остановки вместе с раздатчиками реклам о девяностопроцентных скидках в обувном, вместе с цыганками, продающими перчатки, и крутятся вокруг своей оси, как автоматические лайтбоксы, растягивая в руках платки и скатерти.
Я сижу на террасе бистро «Москва» у станции метро и вижу всю площадь из ее центрального пункта. Четвертый и шестой трамваи приезжают и отъезжают попеременно: четверка, за ней шестерка, четверка — шестерка; и хотя вся площадь кипит, как муравейник, и может показаться, что все здесь бесконечно меняется, на самом деле не меняется ровным счетом ничего и это волнообразное движение подчиняется ритму четыре шестых: четверка и шестерка, а потом четверка и снова шестерка.
