В четырех десятиэтажках, составляющих центр города Озд, когда-то были магазины, может, даже какие-то кафе. Сейчас витрины на первых этажах заклеены старыми плакатами. Ózd Ipari Park опустел, его трубы не дымят. Пустую территорию стерегут охранники, которые, сидя на корточках, читают бульварные журналы, скорее всего, «Blikk» или «Színes Bulvár Lap». Они выглядят так, будто испражняются в чистом поле, выдавливая из себя всю эту поглощенную ими в избытке цветную ахинею. На вывесках над витринами едва заметны полустертые буквы, складывающиеся в слова: «книги», «пластинки». Их там, однако, давно никто не продает. Единственная актуальная реклама в Озде — остов разбитого автомобиля на центральной площади и под ним информация агитационного содержания: в прошлом году на дорогах комитата погибло восемьдесят три человека. В этих окрестностях хорошо продается только смерть. Но она должна быть очень дешевой, иначе никому не будет по карману. У кого здесь найдется работа, кроме охранников, стерегущих развалины и околевающих со скуки, потому что это не те развалины, которые приедут осматривать туристы? Эти развалины еще слишком юны, и Озду еще долго придется ждать своего шанса, чтобы превратиться в посткоммунистический Аквинкум, руины пришедшей в упадок цивилизации.
В Казинцбарцике нет ничего, кроме блочных домов; нет других строительных материалов, кроме бетона; собственно говоря, совершенно неважно, по какой улице едешь, зачем разводить здесь лишнюю суету? Цель была такова, чтобы людям, которые здесь будут работать, просто было где жить. Поскольку город величиной с варшавские Стегны[94] построен рядом с крупным фабричным комплексом, который частично еще работает, Казинцбарцика может глядеть на Озд свысока.
В посвященной Польше серии телепрограммы о путешествиях «Фё тер»[95] телеведущая готовит бигос вместе с поляком, прожившим двадцать лет в Казинцбарцике. С невозмутимым спокойствием он подсыпает приправы в капусту и вежливо объясняет, что и в каком порядке следует в эту капусту добавлять. Житье в Казинцбарцике должно, по-видимому, настраивать на спокойный лад, коли каждый новый день там похож на предыдущий. Нет ни малейшего значения, какое на дворе время года или суток, какая пора жизни, потому что Казинцбарцика свободна от диктата природы и хаоса разнообразия. Она — вечный застой.
На выезде из Озда в сторону Мишкольца стоят обшарпанные бетонные секейские ворота[96] с намалеванными будто на картонной театральной декорации окнами. Правда, секейские ворота на Векерле телеп[97] тоже не из дерева, но все же их можно счесть пристойной данью традиции. Ворота в Озде — только отчаянная сатира на венгерскую традицию; они открывают путь с уродливой дороги номер двадцать пять в локальное безобразие: оздский вариант дачной местности, по которой бродят парами цыганские девушки, снуют парни на поцарапанных велосипедах и с подозрением пялятся одинокие мужики в подержанной одежде.
Однако, по статистике, самое бедное место в Венгрии — Пишко. Деревня у самой границы с Хорватией напоминает скорее деревни Трансильвании. Все здесь поблекшее, сонное, вялое. Округ Орманшаг, к которому относится Пишко, в межвоенное время находился в самом расцвете, однако после Второй мировой войны отцвел, и ныне с него лишь осыпаются лепестки. Причина вымирания здешнего населения кроется якобы в хронической однодетности. Сегодня от этого умирает вся страна.
По Орманшагу путешествуешь как по миниатюрной, слегка приплюснутой Трансильвании. Те, кто мог, давно отсюда уехали. И вместе с багажом забрали с собой Бога — церкви здесь давно закрыты. На колокольне одной из них выросло дерево. Может быть, это было в Вейти, а может, в Хириче, не помню. Деревни там выглядят иначе, чем повсюду в стране. Между рядами домов простирается огромный глиняный настил, вроде утрамбованной под строительство рынка земли, но рынка тут и в помине не было, был только общий загон для скота. Всех свиней держали вместе, а не в загонах за домом. Нынче свиней уже нет. Собственно говоря, ничего уже нет.
Гнездо аиста на колокольне церкви в Орманшаге — картина обычная, ничего удивительного. Тут в полдень не звонят колокола и не транслирует их звон «MTV» или канал «Duna». Тут царит тишина — для людей и птиц. Колокола звонят только по телевидению, только на экране люди собираются на воскресную мессу в базилике в Эстергоме[98]. Религиозная жизнь венгров невероятно богата, но только в «Magyar Televízió» и на телеканале «Duna».
