А в кухне тем временем раздавался неистовый хохот. Смеялись над пономарем. Рябой и нескладный, он как пропустит чарочку, другую, так сразу начинает любезничать с бабами. Старая ли, молодая ли - ему все равно выходи за него замуж, и кончено! У него и хата своя и сундук есть, а в сундуке десять кусков полотна. И земли на его долю из руги десятин пять приходится, и с кружки рублей пятьдесят, да и за перезвон перепадает. Он один знает, по какому покойнику как звонить. Кто сколько даст - так он и звонит! Гривенник даст, на гривенник зазвонит, двугривенный - так на двугривенный, а за рубль - так оттрезвонит, что слеза прошибет! Говорят, пустое дело звонить - потянул за язык, да и все! Нет, и к колоколам с неумытым рылом не суйся!
Все знали, что он женат; один он этого не признавал, потому что так был пьян, когда венчался, что в глазах у него было темно. Да и жена с ним не жила, таскалась по шинкам да гуляла с солдатами. Трезвый он был тише воды, ниже травы; зато как подвыпьет, так откуда у него только прыть берется: куражится, хвастает, так и сыплет словами.
Вот и теперь. Давно ли он сидел на кухне один, опустив на грудь свою победную голову? Никто не пригласил его выпить и закусить, сам он тоже никому ничего не сказал. Христя стояла около печи и, посматривая на него, думала: чего это он сидит здесь один, не ест, не пьет, и к столу его никто не просит?
Но тут в кухню заявился толстый лавочник.
- Тимофей! А ты что тут сидишь, голову повесил, не ешь и не пьешь? И, недолго думая, он схватил пономаря за руку и потащил к столу.
Недолго они пробыли там, но вернулся Тимофей уже другим человеком: выпрямился, приосанился, глаза горят, брови шевелятся, тонким усом так и моргает. Христя никак не могла удержаться, чтобы не расхохотаться.
- Ты чего смеешься? Ты кто такая? - пристал он к Христе, так забавно шевеля бровями, что как та ни сдерживалась, но не могла не смеяться.
- Да это...- еле ворочая языком, сказал толстый лавочник,- да это девушка!
- А коли девушка, так почему замуж не идешь? - спрашивает Тимофей.
- Да она бы не прочь... так женихи не случаются.
- Фу-ты! - удивился Тимофей.- Да какого тебе жениха надо?
- Сватай, Тимофей, ее,- сказал кто-то из кучки гостей, которые стали собираться вокруг них.
- А что? Разве не пойдешь? Ты не гляди, что я в грязи: хоть и шлепнулся в грязь, а все одно князь! - крикнул он, как петух, притопнув ногой, и так моргнул усом, что все прямо померли со смеху.
Громовой хохот раздавался в кухне, но Тимофея это не смутило. Он подошел к Христе поближе и стал нежно заглядывать ей в глаза. Христе сначала было смешно, но, когда в кухню набился народ, ей стало стыдно и страшно... Потупившись, она отошла в угол, к кочережкам. Тимофей за нею.
- Серденько! - взвизгнул он и даже подпрыгнул.
- Чего вы пристали ко мне? Убирайтесь! - сказала с досадой Христя.
- Паникадило души моей! - взвизгнул он снова и ударил себя в грудь.
Гости так и покатились со смеху, а Тимофей стоит перед Христей, бьет себя в грудь и декламирует:
- Вот та, которой жаждала душа моя! Приди же, ближняя моя, добрая моя, голубица моя! Приди в мои объятия! - И, расставив руки, он собрался уже было заключить Христю в объятия.
- Тимофей! Это что такое! - раздался позади него голос.
Тимофей оглянулся - и руки опустил: перед ним стоял батюшка.
- Совсем девушку смутил,- сказал отец Николай, взглянув на Христю, которая, зардевшись как маков цвет, стояла у порога.
Тимофей попятился, давая дорогу батюшке, который собрался уже уходить и прощался с хозяевами и гостями.
- Отец Николай! А посошок разве выпить не полагается? - сказал Загнибеда, ласково заглядывая батюшке в глаза.
Отец Николай засмеялся.
- Посошок? А чтоб вас! Ну, уж давайте!
- Я вам наливочки,- хлопотал Загнибеда.- Такая наливочка - пальчики оближешь! Олена Ивановна! наливочки сюда! позапрошлогодней! - крикнул он жене.
Олена Ивановна принесла бутылку.
- Сама и угости. От тебя вкуснее! - сказал Загнибеда.
Олена Ивановна налила.
- Хороша, хороша! - похваливал отец Николай, смакуя каждый глоток.
- А вам, отец дьякон? Наливочки? - угощает Загнибеда.
- Э, свинячье пойло! - крикнул тот.- Горелочки! мне горелочки!
- А может, ромку напоследок? У меня хороший ромок - у немца брал.
- Не терплю я этих заграничных штучек. От них только в животе урчит да голова трещит. Нет лучше пития, как родная горелочка! Чем больше пьешь, тем кажется вкусней! верно? - крикнул он, хлопнув Колесника по плечу.
- Правда ваша. Ромок к чаю - расчудесное дело.
- Вот-вот! А так, голая - горелочка! Хватил рюмашечку - и готово! Дерзай, чадо! - крикнул он, опрокидывая рюмку, и поторопился за батюшкой, который уже стоял на крыльце, дожидался.
- О, дай вам бог счастья! - смеялся Колесник.
Вслед за дьяконом вышли хозяин с хозяйкой, а за ними кое-кто из гостей.
- Пропустите! пропустите! - шамкал беззубым ртом дьячок, протискиваясь в толпе.
- Ты слышал, старый черт, что я тебе велела! - крикнула дьячиха, дернув его сзади за косу.
- Слышал, слышал! - буркнул, вырываясь, дьячок и скрылся в сенях.
