— Нет, похоже, со вчерашнего вечера там никого не было… — Андрей сделал паузу, прежде чем задать встречный вопрос: — В баре тоже никого нет?
— Нет.
— Значит, как вы и предполагали, станция пуста… Куда же делся смотритель?
— Не знаю,— пожал плечами Гольди.— Не исключено, что сегодня он сюда вообще не поднимался. А может быть, спустился в долину, увидев, что происходит в Террено?
По-прежнему не поднимая бинокль, он посмотрел на восток. Смотровую станцию не случайно построили именно в этом месте горы — склон Кальва-Монтанья здесь выдавался, и с семидесятиметровой высоты лежащий внизу город просматривался полностью: у самого горизонта сверкала лента реки, ограничивающая Террено с востока и уходящая на север к куполам Морте-Коллине, от реки начиналось рыжеватое «море», образованное крышами домов «старого» города,— оно протягивалось на запад, занимая четверть долины, и обрывалось у Золотого бульвара, за которым начиналась совсем другая картина — кирпично-красное море сменялось разноцветной мозаикой «американского» квартала, к северо-западу от которого темнел гигантский прямоугольник циркониевого завода, а на севере, за тонкой ниточкой объездной дороги, тянулись километры взлетных полос…
Какое-то время Гольди смотрел на Террено, понимая, что через бинокль ничего не увидит: город находится слишком далеко — до ближайшей к горе юго-западной оконечности, где расположено чимитеро ди Джованни, не меньше полутора километров, а до северо-восточной — все шесть, и все-таки поднял его и посмотрел в центр Террено, пытаясь разглядеть пьяцца дель Фуоко… Несколько мгновений в окулярах плясала мешанина из крыш и фонарных столбов, потом он заметил ярко-зеленое пятно, окружающее центр Террено. Комиссар постарался зафиксировать бинокль и вскоре различил купол ратуши. То, что находилось внизу, увидеть было нельзя, но Гольди хорошо еще помнил картину гибели карабинеров, и чтобы представить себе лежащие на площади трупы, ему необязательно было их видеть… Мгновение он смотрел на пьяцца дель Фуоко, а потом перевел бинокль в сторону Золотого бульвара. Бульвар являлся вторым по ширине проспектом Террено и единственным в старом городе, который просматривался со смотровой станции. Несколько секунд комиссар всматривался в дорогу, стараясь увидеть на ней хоть какое-нибудь движение, но ничего не увидел — обычно кажущийся живым из-за движущихся по нему машин, проспект был сейчас мертв. Тогда он опустил бинокль и перевел взгляд на демонолога — тот почти закончил укреплять телескоп. Через него можно будет разглядеть происходящее в городе, подумал комиссар, впрочем, ничего хорошего они там наверняка не увидят…
Неожиданно в сознании его всплыли картины, виденные им на выезде из Террено, и Гольди нахмурился. Повернувшись к навесу, под которым замерли три человека, прошел к старику и, усевшись напротив него, протянул:
— Синьор Аз Гохар, не пора ли вам рассказать нам о гулах?
Бен Аз Гохар оторвался от упаковки миндального печенья и перевел взгляд на комиссара. Джей Адамс и Паола механически взглянули на старика.
Секунду Аз Гохар сидел молча, глядя на Гольди и словно не зная, что ответить ему, наконец выдавил:
— Рассказать вам о гулах? Из груди его вырвался вздох.
— Не так это просто — в двух словах этого не сделаешь.— Он взглянул на часы, стрелки которых показывали четверть первого.— Для этого потребуется не менее часа!
— Ничего, этот час у нас есть. Пока гулы не начнут действовать, мы тоже ничего сделать не сможем,— произнес Гольди.
Старик скользнул взглядом по лицам сидящих — у Паолы в глазах светилось отчаяние, и ее, кажется, совсем не интересовало, что мог сказать Аз Гохар, на лице Джей Адамс отражалась усталость,— потом поднял банку и сделал глоток. Неожиданно у комиссара возникло странное чувство, что Аз Гохар специально оттягивает время, не желая отвечать ему.
Он нетерпеливо шевельнулся на стуле и повторил:
— Синьор Аз Гохар, вы обещали рассказать нам о гулах. Мы ждем…
Черное дуло, обрамленное серым прямоугольником стали, завораживало, словно створ волшебной пещеры. Глядя в его манящую черноту, так просто было поверить, что в нем разрешение всех проблем, что достаточно легкого нажатия на курок, и он избавится от этих страданий: не будет боли, заполнившей грудь, пустоты, разрывающей душу, и отчаяния — невыносимо-тоскливого, в миллионы раз худшего, чем мгновенная смерть.
Черный кругляшок приближался к нему, разрастаясь и заполняя собой все вокруг. Внезапно вселенская чернота проглотила его, окутав непроницаемым коконом, и только яркими метеорами проскальзывали в ней обрывки воспоминаний.
Утро этого дня: они завтракают на веранде, Нанда озорно смотрит на мать. Он спрашивает, не хочет ли она снова побывать в доме у дедушки и поиграть с его догом? Нанда смеется, отчего становится видна дырка на месте выпавшего зуба, и отвечает: «Конечно!»…
