Вечером нас навещали Томберги, старинные знакомые отца. Старик Томберг — седой, с всклокоченной гривой, в профессорском пенсне — грел руки на изразцах белой печки, пел под гитару и подбрасывал меня на худых коленях: «Мы конница Буденного, идем в поход…»
Он знал, что я помешан на лошадях…
Томберг работал в системе отца, внезапно им заинтересовалась милиция. Его жена была встревоженна и молчалива и однажды призналась отцу: «С нами многие перестали здороваться». — «Чепуха… Недоразумение», — успокаивал ее отец, мать же при ее появлении исчезала в другой комнате: «Извините, Ванюше спать…»
Наскоро раздев меня, она брала книгу и листала ее у ночника до тех пор, пока жена Томберга не начинала собираться. Уже одетая, она испуганно заглядывала к матери: «Я попрощаться…» — и мать учтиво кивала ей, заслоняя меня от света.
После ухода жены Томберга в комнату врывался отец:
— Черт знает… Это мои друзья, оба прекрасные люди! Они же все видят!
— Не кричи, разбудишь… — мать поправляла на мне одеяло.
— Безобразие, из-за какой-то ошибки! Раньше ты не избегала их!
— А теперь избегаю, и лучше б они вообще здесь не появлялись!
— Я знаю — это все Духины! Надоели они мне! Надоели! — шепотом кричал отец.
— А мне надоели твои Томберги, — говорила мать.
Когда мать снова послала меня за солью, я понял, что час настал. Отца дома не было, никто не мог осудить меня, и я лихорадочно придумывал, что сказать дяде Вите. Вот я войду… попрошу… и он извлечет из темного угла божественную лошадку… я вскарабкаюсь… схвачусь за гриву… и… и…
— А, Ванюша, — сказал дядя Витя осклабившись. — Входи, входи… Что, опять соли не запасли?!
Он был очень ласков со мной. Я облизал пересохшие губы:
— Дядя Витя…
— Что, родимец?
— Дядя Витя, можно я?!
— К станку?! Давай забирайся… Он подставил мне табуретку.
— Жми на рычаг… Р-раз! Р-раз!
Стали вываливаться отштампованные заклепки.
— Ванюша, а папа твой, что ж он, в отъезде? — под лязг станка спросил дядя Витя.
— Папа? Он уехал… — ответил я, будто бы поглощенный заклепками.
— Значит, в ссоре родители?
Я отпустил рычаг.
— Нет, просто…
— Родной ты мой, просто так от законной жены не бегают! Ты большой, соображать должен! Сбежал папаня твой! Вот вкатить бы ему по служебной линии!
Я сжался.
— Не понимаю, как вы с матерью не догадаетесь! По служебной линии надо! Бумажечку…
Я с жалостью взглянул на лошадку, стиснул зубы и промолчал.
— Клепай, клепай! Что ж ты! — спохватился дядя Витя, и я отчаянно взнуздал его инвалидный станок.
После разговора с дядей Витей я стал замечать, что в семье творится неладное. Оказывается, отец уехал не куда-нибудь, а к Томбергам, — уехал с вещами после того, как в очередной раз поссорился с матерью. Мать же надела бархатное выходное платье, нитку жемчуга, шляпку с вуалью, скрывавшей заплаканные глаза, и поехала к отцу на завод. Вернувшись, она сказала: «Ничего, теперь одумается…» Тогда я понял, что надо спешить.
…Дверь дяди Вити вызывала во мне тошноту отвращения, особенно ее тугая обивка с гвоздиками, и я старался внушить себе, что дядя Витя — добрый дядя Витя — никакого вреда мне не нанесет, а, наоборот, угостит настоем гриба из банки и, может быть… наконец-то… Ведь отца же нет, нет, и я обещал себе: покатаюсь разок, всего разок, один разочек…
— Ну, Ванюша, видал зверя?! Я его во дворе подобрал! Садись… — дядя Витя широким жестом пододвинул мне конька. — Бери поводья…
Я ощутил зябкое шевеленье восторга.
— А то… — интригующе взглянул на меня инвалид и (шапку оземь!) решил сразить до конца. — Совсем забирай… Дарю!
Зябь прошла по всему телу.
— Совсем?!!
Жизнь протягивала мне полную пригоршню своих даров — насовсем, качалку! — и я ощущал себя (головокружительное ощущение!) избранником тех высших сил (они мне представлялись в виде бесстрастных аптекарей), которые и взвешивают на скрупулезно точных весах кристаллики отпущенного людям счастья.
Я обнял и притянул к себе конька!
— Спасибо… — я преданно потупился перед дядей Витей.
— Пустяки, я тебе еще санки сделаю, — заверил он, глядя на меня сверху. — Ванюша… — его голос слегка изменился. — А кто бывал у папы последнее время?
— Друзья всякие… Томберги, — неуверенно промямлил я.
— О чем же они разговаривали?
— Смеялись, пели… «Мы конница Буденного…»
Мне стало тревожно, но дядя Витя непроницаемо смотрел мимо. Он был строг…
— В лото играли, — взмолился я. — На конфеты…
— В лото… Ну а ты где был?
— В другой комнате…
— А мать?
— Она меня спать укладывала…
— То-то и оно, — скорбно поник дядя Витя. — Не очень-то ты разговорчив… Ладно, забирай, — он кивнул на конька. — Только скажи…
Я попятился.
— Что ты, дурачок! — он протянул руку к моим вихрам. — Скажи, твой отец… он…
Я затравленно пятился к двери. Толкнул ее… толкнул… еще толкнул.
— Дурачок, — повторил инвалид и убрал лошадку.
