Они с Лизой надеялись, что Елена сможет взять в руки слабовольного Федю. Но надежды не оправдались: то и дело долетали вести о хронических скандалах между молодыми, Федя дважды сбегал от жены, ночевал по вокзалам, а в конце концов оказался в психиатрической лечебнице. Елена отказывалась его оттуда забрать, и тогда Борщевы решили, что, выписавшись, Федя поживет с ними, отдохнет, успокоится, а там видно будет. Поэтому в один из первых весенних выходных дней Алексей Степанович и Лиза отправились на дачу, чтобы подготовить для Феди комнату.
Машина остановилась у ворот. Они открыли осевшую калитку и, прыгая по кирпичам, стали подбираться к крыльцу террасы. Вдоль дорожки еще белел снег, дотаивали последние сосульки в раструбе водостока, и на соседнем заборе до рези в глазах сияла вымытая стеклянная банка. На окнах террасы висели щиты, поэтому внутри было темно, пахло сыростью пустого, простоявшего зиму дома, и едва угадывались в темноте покрытые старыми газетами диванные подушки, перевернутые ножками вверх стулья и велосипед на спущенных шинах. Было слышно, как по недостроенному верху дома гуляет ветер и задувает в щели.
Они сняли щиты и всюду открыли окна. Терраса зарозовела, в комнаты хлынул свет, зазолотилась пыль на вишневых дверцах полированного буфета, и янтарем засветилась смола в трещинах бревенчатого сруба. Лиза вынесла просушить подушки, стулья и хотела выволочь дубовое отцовское седалище, изготовленное на древнерусский манер, но оно оказалось слишком тяжелым, и Алексей Степанович не велел его трогать. Сам он ушел договариваться с плотниками, достраивавшими верх дачного дома, и с домработницей на лето. Вернулся он вместе с худой длиннорукой женщиной, одетой в выцветший платок, сапоги и зеленое деми с огромными пуговицами, которое по-мужски запахивалось на правую сторону. На голове ее раскачивался султан взлохмаченных волос, медно-красных от хны, а губы были ярко накрашены.
— Вот, Анюта, наш терем. Уборки тут немного: пыль смахнуть, полы подмести. И еще я буду давать деньги, а уж вы, голубушка, варите нам что-нибудь, — перечислял Алексей Степанович обязанности будущей домработницы.
Женщина, заслоняя рот платком, молча кивнула.
— В прошлом году мы платили семьдесят рублей, — сказал он с тем недоумением, которое относилось к любым возможным попыткам запросить большую плату.
— Я согласна, — ответила женщина.
— Будем считать, что договорились. Сегодня вы нам поможете?
Женщина привычно взялась за ведра и, наливая из крана воду, сказала:
— Ко мне будет девочка приходить, дочка моя, вы не против?
Когда новая домработница принялась за уборку, Алексей Степанович открыл ворота и поставил машину у террасы.
— Как тебе эта Анюта? — спросил он Лизу, которая задумалась, продолжать ли ей хлопоты по дому или во всем положиться на домработницу.
— Где ты раздобыл такое чудо?
— По нынешним временам — находка. Кто сейчас согласится пойти в домработницы! К тому же мне ее хвалили. Посмотрим.
— Может быть, ей помочь? А то я как белоручка…
— Справится, ты в лесу погуляй, — сказал Алексей Степанович. — Или лучше навести Колпаковых, передай привет старому ветерану. Спроси, получил он мою открытку? Только переобуйся, дорога еще сырая.
Лиза переобулась в резиновые полусапожки и отправилась к Колпаковым.
С Аленой Колпаковой Лиза дружила уже третий год, но в Москве они жили далеко друг от друга — Алена в центре, у Никитских ворот, а Лиза в новом районе, — поэтому встречались они лишь летом на даче. Лиза не считала Алену лучшей подругой, и это объяснялось даже не их редкими встречами, а тем, что они во всем были разными, поэтому меж ними и не возникало особой близости. Лиза не любила шумных компаний, строго осуждала любую неопрятность в одежде и брезгливо морщилась, видя заплатанные джинсы, немытые шеи и нечесаные волосы. Для Алены это же было родной стихией, у нее вечно собирались ц е н т р о в ы е мальчики и девочки, пели, плясали, заперев бедных родителей на кухне.
В отличие от Лизы, Алена с готовностью признавала ее самой близкой и закадычной подругой. Лиза удивлялась, что, ни разу не позвонив ей за зиму, Алена летом с таким жаром бросалась к ней в объятия, словно они десять лет томились в разлуке. Лиза старалась отвечать тем же, но быстро ловила себя на фальши и чувствовала невольную вину перед подругой, хотя поступала правдивее и честнее ее.
Она и сегодня ждала от Алены порывов пылкой нежности, заверений в любви, и это было заранее неприятно. Кроме того, Колпаковы наверняка стали бы расспрашивать о Феде, и ей пришлось бы краснеть, запутываясь в собственных отговорках.
На соседней линии чернела непролазная грязь, тонули в лужах голые кусты орешника, дачи стояли заколоченные, и Лиза с надеждой подумала: а может быть, Колпаковы в Москве? Она заглянула в ромбовый глазок высокой калитки. За рядами обвязанной проволокой сухой малины мелькали людские фигуры, слышались голоса Марьи Антоновны и ее мужа, а по кирпичной дорожке навстречу Лизе вышагивал старик Колпаков. Он держал под мышкой складной стул и искал, где бы поудобнее пристроиться с газетой.
