— Откуда в тебе столько желчи! Делай как знаешь! Скоро я ни во что не буду вмешиваться! Я устал от ваших дрязг! Вот у меня есть дача, и оставьте меня в покое! — закричал он, снова краснея покатым лбом, но в это время хлопнула калитка, и они с Еленой разом обернулись.
К ним навстречу шла Лиза. Она держала за руку девочку, которая пряталась за ее спиной при виде незнакомых и рассерженных людей.
— Это Настенька, — сказала Лиза, поздоровавшись с троюродной сестрой и поцеловав отца. — Такая развитая… Учится в третьем классе, а уже читает «Героя нашего времени», хорошо умножает в уме, делает шпагат и подбирает по слуху на пианино!
Алексей Степанович и Елена молча переглянулись, как бы предоставляя друг другу право выразить удивление по этому поводу.
— Что ж, подрастет, и добро пожаловать в университет, — Алексей Степанович наклонился, чтобы погладить девочку по голове.
— Летом я буду с ней заниматься, — сказала Лиза, угадывая по лицу Елены, о чем они говорили с отцом.
— А я вас помню, вы тот дядя, — сказала девочка, осмелев, когда Алексей Степанович убрал руку с ее головы.
Домработница Анюта выплеснула из ведра грязную воду.
— Как ты здесь очутилась? Кто тебе разрешил? — набросилась она на девочку.
— Не сердитесь. Мы встретились в лесу, и я привела Настю сюда. Она у вас умница, — сказала Лиза.
— Этой умнице ремня надо хорошего! Ей что было велено! — из благодарности к тем, кто похвалил дочь, Анюта еще больше на нее напустилась.
Вскоре Анюта и девочка простились с хозяевами. Алексей Степанович поднялся к плотникам — взглянуть, как идут дела, а Елена и Лиза расставили стулья на убранной и вымытой террасе, Лиза расстелила на столе скатерть и поставила ведерко с цветами — лесными подснежниками.
— Чудесные, правда? Я их так люблю, — сказала она, но, почувствовав, что чем-то раздражает Елену, тотчас же смолкла.
— Говори, говори, что же ты!
— Ты так странно на меня смотришь…
— Сознайся, ты всерьез: лес, цветочки? Наверное, это в стиле вашей дачи?
Лиза пыталась справиться с подступавшей обидой.
— Зачем ты?
Елена сделала усилие, чтобы на этот раз сдержать себя.
— Ладно, не хмурься. Морщины будут…
Снова спустившись на террасу, Алексей Степанович понял, что между Еленой и дочерью произошел неприятный разговор. Он не стал спрашивать о причинах, а решил сначала поделиться с Лизой своей радостью:
— Лизочка, ура! Плотники божатся кончить в июле! С середины лета заживем спокойно… А где Лена? Что у вас стряслось?
Лиза слегка поморщилась и уклончиво пожала плечами.
— Сама не пойму. Цветы ей не понравились… Наговорила мне обидных слов и исчезла… Значит, обещали в июле? — вернула она отца к приятной для обоих теме.
Проснувшись с мыслью, что сегодня он выписывается, Федя не был этому рад, а, напротив, всячески гнал от себя эту мысль, словно ему была гораздо желаннее возможность остаться в больнице. Он успел уже свыкнуться с больничной обстановкой, ничем не выделяясь среди соседей по палате, но стоило ему представить себя в окружении родных, и он со стыдом чувствовал, что разительно отличается от отца, жены и сестры тем новым положением, которое придавало ему лечение в психиатрической клинике. Федя будто бы появлялся на улице в арестантской одежде и каждую минуту ждал, что в нем опознают преступника.
Он легко мог вообразить одобряющие улыбки домашних, их немые заверения в том, что все осталось по-прежнему, что он все тот же любимый ими Федя, попавший в небольшую переделку и сумевший благополучно из нее выкрутиться. Но попробовал бы он им поверить, и это послужило бы лучшим доказательством, что с ним произошли необратимые изменения, самым печальным итогом которых и была бы его неуместная жизнерадостность. Чтобы домашние оставались веселы и бодры, ему пришлось бы делать вид, будто сам он удручен и подавлен, и лишь урывками радоваться обретенной свободе. Их лица сияли бы счастьем за него, отец и Елена пребывали бы в святой уверенности, что именно их счастливые улыбки служат олицетворением его свободы, что именно с ними, близкими ему людьми, он в полной мере испытывает радость освобождения из больничной палаты. Они не догадывались, что их общество и было для него тягчайшим пленом и лишь в одиночестве он словно вырывался из заточения.
Привязанность к жене и отцу возникала в Феде, когда он находился с ними в разлуке. Тогда он даже корил себя за грубость, за нанесенные им обиды. Воображаемый образ Елены, с которой они вместе играли в детстве, прячась по закоулкам громадных коридоров, счастливым видением вставал перед ним, и он с нежностью вспоминал ее стянутые лентой волосы, большую голову и коренастую фигуру, делавшую ее похожей на степную лошадку. Ему ничто не мешало любить эту женщину, любить издалека, но когда они оказывались вместе, любое соприкосновение с ней задевало самые болезненные, воспаленные нервы, каждое ее слово ранило и уязвляло, вызывая в нем желание противоречить и спорить.
