После того как Федя попал в больницу, ей дважды звонил Алексей Степанович, и Елена в ослеплении повторяла, что имя мужа ей безразлично, она не желает его видеть и не пустит домой. Она так настойчиво внушала это свекру, что он беспрекословно ей подчинился и не смел даже робко упрекнуть ее в несправедливости, боясь напора встречных упреков и обвинений. Тогда она успокоилась, и ей стало страшно. Днем она ходила по громадной пустой квартире, смотрела на выступ балки, на лепной высокий потолок, с ужасом сознавая, что, отстаивая свою правоту перед всеми, она добилась лишь одного: одиночества, и оно оказалось гораздо страшнее необходимости мириться с неправотою ближних. В нее проникала мысль, как бы позаимствовать у них частичку вины и, став перед ними неправой, заставить их принадлежать себе. «Я одна во всем виновата», — твердила она, вспоминая ссоры с Федей и, обреченно поддаваясь своим упрекам, все яснее чувствовала, что наступал срок заплатить за мир с ближними привычную плату добровольного унижения перед ними.
Елена позвонила Борщевым и, не застав их дома, отправилась к ним на дачу. Платформы Белорусского вокзала заполняла толпа дачников, и Елена чудом нашла местечко на укороченной скамеечке у самых дверей вагона. Когда электричка тронулась, она прижалась к пыльному, замусоренному окошку и стала думать: «Что же я скажу?» Она старалась представить лицо Алексея Степановича и подобрать фразу, с которой можно было бы начать разговор. Но у нее разболелась голова, и она чувствовала, что не в силах ничего придумать, что будет выглядеть в глазах свекра беспомощной и жалкой, и была втайне этому рада, словно это избавляло ее от самой себя, и она полагалась на снисхождение и жалость других людей.
Елена застала Алексея Степановича споласкивающим старую проржавевшую лейку под струей садового крана. Он был в особой шерстяной фуфайке, хранившейся на даче и служившей униформой для дачных работ.
— Ты?! Здравствуй… Вот уж как снег на голову, — пробормотал он растерянно, не ожидая увидеть ее здесь и мысленно связывая ее появление с чем-то еще более неприятным, чем их последние встречи в городе.
— Алексей Степанович, я… я… я измучилась!
Это признание вырвалось как бы помимо ее воли, и Елена не успела вложить в него то, что подсказало бы ему способ ее утешить. Алексей Степанович был лишь смущен и раздосадован этим натиском и невольно отступил на шаг.
— Тише! Сейчас вернется Лиза…
От неожиданности она поддалась этому предостережению, но затем удивленно спросила:
— Вернется, и что?
— Ей не надо этого слышать. Достаточно, что ты все выскажешь мне.
— Вам? — она упорно не понимала, против чего ее предостерегают. — Почему вам? Разве это тайна?
Алексей Степанович начал терять терпение:
— Потому что дочери неинтересны подробности ваших скандалов! Что же тут непонятного! Вы и так вовлекли в ваши дрязги всех, кого можно! Пощадите одного человека!
Глаза Елены сразу высохли.
— Я сама возьму мужа из больницы.
— Сама? Постой, ты же недавно… Мы с Лизой приготовили комнату! — Алексей Степанович боялся согласиться с невесткой, которая успела гораздо тщательнее обдумать то, о чем сообщала ему только сейчас. — Пусть он поживет с нами лето!
— Нет, — ответила она твердо, забывая о намерении робко просить и вымаливать.
— Почему?! Поверь, так будет лучше…
— Да потому, что вы и так сделали из него неврастеника! Вы, вы, вы! — закричала она, готовая сорваться и расплакаться раньше, чем эти слова дойдут до него.
Алексей Степанович покраснел своим большим покатым лбом, на котором, словно на смородинном листе, обозначились сиреневые склеротические прожилки.
— В чем же ты меня обвиняешь?! — воскликнул он, задавая этот вопрос только потому, что он вызван ее словами, а не потому, что за ним скрывалась некая суть, которую он желал бы узнать.
— Это долгий разговор. Сейчас не время. Ведь скоро вернется Лиза?
Она ставила условие, как бы заранее уверенная, что он его примет.
— Ты права. Конечно, не время, — торопливо согласился Алексей Степанович и стал озабоченно споласкивать лейку.
Елена изучающе смотрела на него. На террасе мыли полы, и вода ручьями сбегала на крыльцо.
— У вас какой-то культ дочери! «Лиза… Мы с Лизой»! Впрочем, до замужества отец тоже обожал меня, и я казалась ему ангелом. Наверное, это фамильная черта Борщевых — рано терять жен и болезненно привязываться к дочерям.
Несмотря на ее стремление его задеть, Алексей Степанович сдержался и промолчал. Тогда Елена перенесла свою досаду на то, что заставило ее сюда приехать, испортив людям день и, в сущности, ничего не добившись. Она сама виновата, что вновь поддалась приступу агрессивной решительности, и ее все бесило, — и фуфайка Алексея Степановича, и это крыльцо, и Лиза, которая должна была вернуться.
— Значит, Федю определили, — сказала она спокойно и безучастно, и почему-то именно сейчас Алексей Степанович не выдержал и взорвался.
