Осенью 1954 года, чуть раньше, чем Варбанец, Гумилеву написала Эмма Герштейн. С этого времени он с нетерпением ждал писем из Москвы. Отвечал без промедления: «Эмма, милая, родная», «Вы солнце и прелесть», «Милая, дорогая, неповторимая Эмма», «Умница!», «Наконец-то!!!», «Милая, чудная Эмма», «Целую ваши ручки и Вас».
Эмма хорошо знала Льва, перепады его настроения от бурного воодушевления до мрачного отчаяния, любовь к цветистым фразам и непостоянство. Сколько раз он исчезал из ее жизни, даже не попрощавшись. Но обиды забылись, и какое женское сердце не дрогнет от всех этих «солнце» и «прелесть». Между тем переписка Гумилева с Эммой не стала параллельным почтовым романом. Сердце Льва по-прежнему принадлежало Птице. Но и Эмму он не обманывал. Если и лукавил иногда, то совсем чуть-чуть: «Ваши сомнения и мысли о Птице просто ни к чему…» (14 июля 1955).
Брачные проблемы он обсуждал только с Птицей. Эмме ничего не обещал, о браке и речи не было. С Птицей Гумилев на «ты», с Эммой всегда на «вы». Но Гумилев был искренне благодарен Эмме за верность в беде и «толковые, вразумительные» письма. В письмах Эммы он находил всё то, чего безуспешно добивался от Ахматовой и даже не пытался просить у Птицы: ясную картину происходящего вокруг его дела. Эмма проводила многие часы в очереди, чтобы добиться приема в прокуратуре, собирала письма ученых в защиту Гумилева. В это время Ахматова подолгу жила в Москве, время от времени возвращаясь в Ленинград, чтобы не потерять прописку. Наталья Варбанец постоянно жила в Ленинграде. Но письмо Ахматовой директору Эрмитажа М.И. Артамонову повезла в Ленинград москвичка Эмма. Наверное, Гумилев понимал, сколько времени и сил отдает Эмма его делу, но не мог удержаться от новых поручений.
Из писем Льва Гумилева Эмме Герштейн:
«В Прок<уратуру> сходите, там должно что-нибудь быть, а мне всякая радостная весть нужна для поправки здоровья» (27 октября 1955).
«…Поговорите с Конрадом и напишите мне о результате разговора» (30 июля 1955).
«Прилагаю письмо для моих двух “кирюх”…» (23 января 1956).
«Просьба: позвоните С.С., и пусть он напишет Фед. Фед.» (26 апреля 1956).
И все-таки ему казалось, что время остановилось. Хотелось качнуть маятник, перевести стрелки вперед. Промежутки между письмами Гумилева Эмме иногда составляют три-четыре дня, но и этого ему недостаточно: «Умоляю. Продолжайте писать информоткрытки. С ними легче». А ведь были еще и телеграммы.
«НАПОМНИТЕ МАМЕ ОБО МНЕ ПОХЛОПОТАТЬ ЛЕВА» (22 декабря 1954).
На следующий день он получает ответную телеграмму:
«ПОМНИМ ПОСТАРАЙТЕСЬ СОХРАНЯТЬ СПОКОЙСТВИЕ ЭТО САМОЕ ГЛАВНОЕ ЭММА».
Эмма всегда точно и быстро выполняла его поручения. Как-то ему понадобились контурные карты, и он написал Птице и Эмме. Первой, конечно, прислала карты Эмма. И наконец, главное свидетельство верности и надежности Эммы: именно ей Гумилев переправил из лагеря свою рукопись «Истории Срединной Азии» – тридцать тетрадей: «То, что я Вам доверил, – лучшая часть меня; это как бы мой ребенок».
Не Ахматовой он прислал самую дорогую посылку, не Птице и даже не Абросову.
Помощь Эммы Гумилеву началась много раньше, чем возобновилась их переписка. Она помогала Ахматовой собирать продуктовые посылки Льву и отправляла их из пригородов – из Москвы было запрещено. Позднее и сама отправляла ему посылки. От Птицы Гумилев посылок не ждал. Напротив, он ей не раз в письмах сочувствовал, сожалел о ее бедности. При этом мог написать Эмме: «…очень желанны кофе и чай, но не какао, я его терпеть не могу». «Лимоны не посылайте – они очень кислые и только портят вкус чая».
А как жила в это время сама Эмма Григорьевна?
Анна Ахматова в записи Лидии Чуковской: «Эмма вот уже столько лет живет хуже худого. Вечное безденежье, а жилье? – вы помните ее конуру? в развалинах при больнице?»
«Конура» Эммы – это та самая комната или, как ее называли, «выгородка» в одноэтажном флигеле при больнице, куда в тридцатые приходил Гумилев. За двадцать лет флигель совсем обветшал. Комнатка Эммы находилась недалеко от полуразвалившегося каменного крыльца.
Научная работа, которой занималась Эмма, дохода пока не приносила. Анна Ахматова: «Книга не пишется, а ведь никто не изучил так глубоко Лермонтова, как она. Сдать работу надо к юбилею. Это для нее единственный шанс. Это ее хлеб, честь, жизнь. Время лермонтовское она знает до тонкости…» Эта запись Чуковской относится к 1963 году, времени вполне благополучному.
В последние сталинские годы было гораздо хуже.
Из мемуаров Эммы Герштейн: «Самые ужасные для меня времена – это было начало пятидесятых – конец сороковых; борьба с космополитизмом. Меня отовсюду выгнали, всё зависло в воздухе. А евреи пали уже настолько, что Зильберштейн (Илья Зильберштейн – литературовед, искусствовед, один из основателей «Литературного наследства». –
