Судить Ахматову мы не имеем права, попробуем ее понять. Забота о сыне не вытеснила из ее жизни другие, вполне понятные интересы. Знакомая Анны Андреевны, писательница Наталия Ильина, вспоминала, как Ахматова, которую тогда поселили в хорошем по тем временам номере гостиницы «Москва», пришла в гости к Ардовым: «Меня сразу включили в обсуждение цвета и фасона нового платья Анны Андреевны. <…> Мальчики были весело-почтительны. Анна Андреевна… смеялась на шутки Ардова, и чувствовалось, что она привязана к Нине Антоновне и к мальчикам и что в этом доме ей хорошо». Прав был Лев Гумилев, когда отправил 22 декабря 1954-го телеграмму Эмме Герштейн: «Напомните маме обо мне похлопотать».
Как непохожа эта веселая, счастливая дама в нарядном платье на ту полусумасшедшую женщину, что приехала в осеннюю Москву 1935-го, «смотрела по сторонам невидящими глазами» и повторяла, как в бреду: «Коля… Коля… кровь».
Но о сыне она не забыла, не забыл своего обещания и Эренбург. Он составил письмо на бланке депутата Верховного Совета и отправил его Хрущеву, приложив еще и переданное ему Ахматовой ходатайство академика Струве, старого учителя Гумилева.
Хрущев не ответил.
Всю зиму Лев Николаевич провел в ожидании вестей.
К весне стало ясно, что его дело с места не сдвинулось. Гумилев отсидел к этому времени только половину своей «десятки» и всё меньше верил, что выйдет из лагеря живым. Весенние письма к Ахматовой, Варбанец и Герштейн больно читать, столько там обиды на мать, горечи, ненависти.
Из письма к Эмме Герштейн от 8 марта 1955-го: «1 посылка в месяц не покрывает всего долга матери перед гибнущим сыном, и это не значит, что мне нужно 2 посылки. <…> Пора понять, что я не в санатории. <…> У меня возникает иногда подозрение, что мама любит меня по инерции, что она отвыкла (по-женски) от меня».
Из письма к Эмме Герштейн от 25 марта 1955-го: «Мама как натура поэтическая страшно ленива и эгоистична. <…> Но совесть она хочет держать в покое, отсюда посылки, как объедки со стола для любимого мопса, и пустые письма без ответов на заданные вопросы».
Кстати о посылках. Двадцать лет спустя после смерти Ахматовой, тридцать лет спустя после освобождения Гумилев всё еще попрекал мать: «Мама присылала мне посылки – каждый месяц одну посылку рублей на 200 тогдашними деньгами, т. е. на наши деньги (деньги после реформы 1961 года. –
Но Гумилев считал, что мать заботилась о нем недостаточно.
Из письма Оресту Высотскому от 13 ноября 1957 года: «Все эти 7 лет я жил впроголодь; настолько впроголодь, что у меня сейчас язва 12-перстной кишки, а это очень болезненно. О маминых 100 000 я не знал и их не видел. <…> Лишняя пачка махорки, фунт сахару и т. п. были бы спасением. <…> Письма и посылки ко мне были не ограничены».
Посылки на почту помогал отвозить сын Нины Ольшевской Алексей Баталов, будущий Герой Социалистического Труда и народный артист.
Ахматова с тридцатых годов подолгу жила в квартире Ардовых. Получив в кои-то веки большой гонорар, она тут же сделала друзьям подарки, Эмме, например, купила пишущую машинку. Ардовых, разумеется, надо было отблагодарить чем-то особенным.
«…когда я вернулся из армии, – вспоминает Алексей Баталов, – свой гонорар Ахматова подарила мне, чтобы я приоделся. Но я купил старенький зеленый “Москвич”, о котором мечтал. Помню, пригнал его под окна дома, поднялся к Анне Андреевне и говорю: “Я купил машину”. После паузы она ответила: “По-моему, это великолепно”».
«Москвич 401» – усовершенствованная версия трофейного
Сам Лев Николаевич так и останется на всю жизнь «безлошадным», но ни автомобилями, ни новыми и дорогими костюмами и другими предметами скромной советской роскоши Гумилев никогда не интересовался. Он просил, требовал от Ахматовой вовсе не денег.
