— Граф, ваша наглость не знает границ. Но… — она на мгновение стала серьезной. — Баня будет готова через час. А ты, Захар, помоги Прошке накрыть стол во дворе. Устроим нашим погорельцам достойный ужин.
Баня у Антонины Мирофановны оказалась небольшой, но добротной — крепкий сруб в дальнем углу сада, от которого уже шел легкий дымок. Поскольку вся наша дюжина «погорельцев» в нее бы разом не поместилась, было решено париться по очереди.
Первыми, как самые нетерпеливые, отправились Ржевский и еще пятеро гусар. Достаточно скоро из бани послышались характерные звуки. Сначала — восторженный рев, видимо кто-то поддал пару, затем — громкий хохот, шлепки веников и разудалые крики.
— Эх, хорошо пошла! — Выкрикивал кто-то из моих товарищей.
— А ну, поддай еще, чтоб чертям тошно стало!
— Ржевский, не щади его, лупи веником, чтоб вся дурь вышла!
Когда подошла наша очередь, я вошел в парилку и тут же задохнулся от густого, влажного жара, пахнущего березовым листом и распаренным деревом. Ржевский, красный, как рак, и абсолютно счастливый, уже орудовал у каменки.
— А ну-ка, граф, ложись! — громогласно скомандовал он, размахивая двумя пышными вениками. — Сейчас мы из тебя всю полковую хмарь-то и выгоним! По-нашему, по-гусарски!
Я с опаской лег на полок. В следующую секунду на мою спину обрушился ураган из горячих листьев. Ржевский хлестал от души, с присказками и шутками, и, как ни странно, это было… здорово. Боль смешивалась с каким-то диким восторгом, и я чувствовал, как из пор вместе с потом выходит вся усталость и напряжение последних дней.
Через час мы все сидели во дворе, распаренные, чистые, завернутые в простые холщовые простыни. На столе, накрытом во дворе под яблоней, стояли пироги, холодная курица, большая крынка с ледяным квасом и запотевшая бутыль с наливкой. Настроение было благодушным и умиротворенным.
— Вот теперь, господа, я чувствую себя человеком, — с удовольствием произнес Ржевский, наливая себе квасу.
— Смотрю, банные процедуры пошли вам на пользу, — раздался за нашими спинами знакомый голос.
К столу подошла Антонина Мирофановна. Она переоделась в простое, домашнее платье, отчего казалась еще более женственной и привлекательной.
Вдова села рядом со мной, и гусары тут же подобрались, стараясь выглядеть более галантно.
— Ну что, герои, смыли с себя сажу и грехи? — спросила она с улыбкой.
— Только сажу, сударыня, — ответил Ржевский. — Грехи наши гусарские так просто не смоешь, для этого целое озеро понадобится.
Все рассмеялись. Антонина Мирофановна разлила наливку.
— Пью за ваших врагов, — сказала она, поднимая свою рюмку. — Чтобы у них никогда не было таких верных друзей, как у вас.
Мы с благодарностью выпили. Наступила теплая, дружеская тишина. Я смотрел на этих шумных, отчаянных парней, на эту красивую, умную женщину, на залитый солнцем сад, и впервые за долгое время почувствовал себя… на своем месте. Этот безумный пикник арестантов под боком у начальства казался самым правильным и настоящим событием.
Однако, все было бы слишком хорошо, если бы никто не обгадил этот вечер. Мы только откушали первые блюда, как во двор злой и взъерошенный, ворвался поручик Чаадаев.
— Бестужев! Ржевский! — взревел он. — Вы что себе позволяете⁈ Да я вас…
Но договорить Чаадаев не смог. Его гневную тираду прервал стук копыт. Во двор въехал посыльный.
— Господа офицеры! — отчеканил он. — Приказ его превосходительства полковника Давыдова. Всем участникам ночных событий завтра поутру в полной парадной форме прибыть к нему, а после отправитесь в штаб для доклада.
Посыльный, отдав честь, оставил нас в звенящей тишине.
Приказ предельно ясен. Завтра нас ждет официальный разбор полетов. Но Чаадаеву, похоже, было на это плевать. Он пришел уже накрученным и заведённым. Им руководило лишь одно желание — выплеснуть накопившуюся злость. Видимо, случившееся поручик принял слишком близко к сердцу. Ну или, по-русски говоря, его задавила обычная человеческая жаба. Как это так, мы — в центре внимания, а он, бедолага, остался в стороне. По крайней мере, мне показалось, дело именно в этом.
— Слышали, господа? — голос Чаадаева звучал тихо, язвительно. В нем отчётливо звучали ядовитие нотки. Поручик не стал подходить к столу, остался стоять поодаль. Нас он рассматривал с таким выражением лица, будто палач своих будущих жертв. — Доигрались? Вас вызывают в штаб. Вот и пришёл час расплаты, голубчики. Ваше самоуправство и распущенность наконец-то получат должную оценку.
— Поручик, мы вскрыли гнездо предателей, — с нажимом произнес Ржевский, поднимаясь из-за стола. — Не думаю, что ваш тон здесь уместен.