За карточным столом, что находился в другом углу просторной гостиной, давно уже висела тишина – видимо, играющие заслушались ликбезом Алекса. Но после слов Мари о покупке револьвера ее матушка, наконец, сочла нужным вмешаться:
– Мари, Боже мой, о чем ты говоришь! Ты еще совсем мала, деточка.
Деточка надулась, но настаивать больше не посмела.
Я же в повисшей тишине думала, что револьвер, из которого убили Балдинского, вполне мог быть этим самым «бульдогом». Кроме того, и марка британская…
В этот момент в гостиную вернулся лакей, которого Алекс посылал за револьвером. Важно и чинно он подал Курбатову деревянный ларец, лакированный и украшенный золотом – несколько пижонский – и откинул крышку. Мари почти благоговейно приняла из рук Алекса оружие – начищенный до зеркального блеска револьвер с рукояткой из слоновой кости и украшенный искусной резьбой. По всему видно, что револьвер был тяжелым, однако моя воспитанница держала его в руке на удивление уверенно и ловко.
– Тот самый «Смит-Вессон»? – спросила я, глядя, как от блестящего металла отражается восхищенный взгляд Мари.
– Нет… – с заминкой ответил Алекс, – это кольт образца 1873 года, тоже американский револьвер. «Смит-Вессон», на мой взгляд, все же простоват в эстетическом плане…
– Ой! – сказала в этот момент Мари, – Алекс, только не говорите, что я что-то сломала…
Она, морщась, отряхивала руку от грязно-серого порошка, что высыпался ей на ладонь из барабана.
– Кольт невозможно сломать, – рассмеялся Алекс, забирая оружие, – это всего лишь порох из патронов просыпался – бывает.
– Фу! – Мари, все еще морщась, оттирал салфеткой ладони. – Вы могли бы и предупредить.
Я же, глядя на этот порох, рассыпанный по всей коробке, размышляла о несколько другом:
– Алекс, а ведь, наверное, при выстреле пороха еще больше, и он оседает на рукавах, на одежде стрелявшего, да? – спросила я едва слышно.
– Еще как оседает! – громко хохотнул он, – оружие вообще, знаете ли, создано не для белоручек.
– Я не белоручка! – обиделась Мари.
– Разумеется, нет, – продолжал забавляться графский внук, – но если вздумаете стрелять, то запаситесь перчатками.
– Мари, даже и не думай ни о какой стрельбе! – неожиданно резко сказала ее матушка из-за карточного стола.
– Знаете, Елена Сергеевна, – обернулся вдруг к ней Алекс, – напрасно вы так переживаете из-за интереса Мари к оружию – в этом нет ничего предосудительного, уверяю вас… я вполне могу вам это доказать. Скажем, в эту субботу мы все могли бы выехать куда-нибудь за город, и я с удовольствием показал бы, как именно стреляет оружие, а Мари могла бы попрактиковаться.
Моя воспитанница при этих словах даже ахнула – верно, она и надеяться не могла, что ей позволят «поиграть» с оружием.
– Маменька, пожалуйста, разрешите! – тотчас взмолилась она так, как нормальные девицы ее возраста просят матушек купить им новую шляпку. – Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!
– Право, я не знаю… – растерялась та под взглядами Мари и Алекса и, как бывало часто, попыталась переложить ответственность на других, – Жорж, что ты на это скажешь?
– Пострелять? – тот недовольно отвлекся от карт. – Да пусть, разумеется – что такого-то!… Я бы и сам с удовольствием съездил за город.
Полесов явно напрашивался на приглашение, а граф Курбатов, который всегда был радушным хозяином, не замедлил это приглашение озвучить:
– А что – неплохая мысль. Пока снег в лесу не сошел, вполне можно было бы съездить на денек к нам в Березовое. Хоть даже и пострелять. В эту субботу – как вам?
Кажется, все было решено, и мнения гувернантки по этому поводу, разумеется, никто не спрашивал. Хотя я все же сочла нужным показать, что мне это не нравится – вздохнула обреченно и отвернулась к пылающему в камине огню.
– Подумать только – сорок павших русских против шестисот убитых афганцев! Уверен, бой на Кушке обязательно войдет в анналы истории! – Графу Курбатову очень полюбилась эта строчка из заметки в «Московском телеграфе», и он повторял ее при любом удобном случае. Старшее поколение обсуждало за обедом последние вести с афганского фронта.
Меня вместе с детьми усадили на другом конце стола. Ильицкий же сидел практически напротив меня, и разговор как нарочно крутился около опасной темы политики и русско-британского противостояния. Я не могла не вспоминать сейчас наши с ним словесные баталии весной прошлого года в доме Натали Эйвазовой – моей институтской подруги и его кузины. Однако я была уверена, что все это в прошлом. По крайней мере, сейчас я даже не слушала Курбатова, а, ловя время от времени на своем лице взгляд черно-шоколадных глаз, думала только о том, будет ли сегодня возможность у Ильицкого поцеловать меня?
И Евгений, кажется, не слушал – до последней фразы Курбатова, по крайней мере. Только после нее он перевел свой тяжелый взгляд на графа и, не мигая, долго смотрел на него. Но так ничего и не сказал.
