– Он первый начал! Он на своем велосипеде чуть Лёлю не сбил – два раза. Причем, специально!
Гвалт голосов нянюшек оборвался, потому как «показания обвиняемой» должны бы были заставить их пересмотреть позиции. Но одна из них, самая смелая, не успокаивалась:
– Надо же, врет и не краснеет ваша девочка! Про Арсюшу все знают, что он хороший мальчик – и муху не обидит. Как не стыдно про него такое наговаривать?!
Арсюша в это время прятался за ее юбку и размазывал по щекам несуществующие слезы. Скорее всего, Мари в этот раз сказала правду. Но даже если это и не так – я разберусь с ней после, а здесь… да как смеет эта женщина так говорить о моих детях!
Я перевела на смелую гувернантку взгляд – прямой и жесткий – и ровным голосом сообщила:
– Вашему Арсюше следовало бы задать приличную трепку. У меня нет причин сомневаться в правдивости слов моей воспитанницы. Может быть, они есть у кого-то другого?
И с вызовом окинула взглядом всех собравшихся гувернанток. К облегчению моему желающих поспорить не нашлось, да и смелости в глазах той женщины поубавилось. Но она, изображая крайнюю степень возмущения, плотнее сжала губы, вскинула подбородок и дернула за руку своего подопечного:
– Мы уходим, Арсюшенька! Кажется, Пречистенский бульвар перестает быть местом для прогулок приличных семей!
И остальные похмыкали, дружно окатили меня осуждающими взглядами, и некоторые тоже засобирались уходить – должно быть из солидарности.
Прогулка однозначно была испорчена. Выждав еще полчаса, чтобы наш уход не был похож на бегство, я велела детям собираться, а те даже не возражали мне в этот раз.
А Мари меня удивила. Она сама подошла и, не поднимая взгляд, молвила с некоторым смущением:
– Спасибо… что заступились за меня. Этот мальчишка правда первый начал!
Кажется, это были первые слова благодарности от моей воспитанницы, в которых чувствовалась хоть какая-то искренность. К сожалению, я поняла это позже, а в тот момент еще внутренне кипела от злости на девчонку, из-за которой опять оказалась в глупом положении.
– Вам что десять лет, Мари?! – ледяным тоном ответила я ей. – «Первый начал» это не аргумент! Вы старше в два раза, а значит, должны были найти подобающий способ объяснить мальчику, что он не прав.
– Хорошо, тогда в следующий раз я буду читать ему нотации, пока у него кровь из ушей не пойдет! – Мари состроила очень знакомую презрительную гримасу и тотчас меня оставила.
Именно в этот момент я и поняла, что упустила возможность наладить с Мари хоть какие-то отношения. Да и злиться мне следовало не на нее, а на себя: это я, гувернантка, не уследила за своими детьми, потому что занята была совершенно посторонними делами вместо прямых своих обязанностей!… то есть, важнее, конечно, вычислить убийцу Балдинского, но – почему в конечном итоге страдать должны дети?
Что за нелепая ситуация… я не о сегодняшнем происшествии, а о моем гувернерстве в целом.
Впервые за все время я вдруг подумала, что с моей стороны это преступление – быть здесь и называться гувернанткой. Учительницей. Чему я могла научить этих детей? Их нужно держать в ежовых рукавицах, быть хоть сколько-нибудь заинтересованным в том, чтобы из них выросли достойные люди и… любить их. Ничего этого я не могла им дать. Более того, я занимала это место, не позволяя кому-то более подходящему заняться их воспитанием. А значит губила будущее этих детей.
Уже сейчас какие-то незнакомые женщины не стесняются говорить вслух, что «это же дети Полесовых! Чего еще от них ожидать!». А что будет дальше?…
В этих расстроенных чувствах я не заметила даже, как с нами попрощался Стенин. Очнулась только когда ко мне неожиданно подошла Катюша и, как ни в чем не бывало, завела разговор.
Почему меня так насторожило это ее проявление la amitié [37]? Потому что за три месяца, что я работала у Полесовых, Катя никогда не заводила разговор «просто так» – она подходила ко мне всякий раз только с определенной, вполне конкретной целью, и уже в зависимости от этой цели озвучивала просьбу сразу или издалека и завуалировано. Но как только получала желаемое – коротко благодарила и удалялась.
Я не понимала эту девушку.
За три месяца Катя так и осталась для меня нераскрытой книгой. Впрочем, кажется, не для меня одной – обитатели дома на Пречистенке были знакомы с ней куда дольше, но тоже знали о ней крайне мало. Лишь то, что была она, кажется, дочерью прачки, а когда та умерла от чахотки, то пятнадцатилетнюю Катюшу пристроили няней к новорожденным Конни и Никки. Она и тогда уже была девицей крайне скрытной и заносчивой.
– Мы даже фамилию Катькину только спустя два года узнали, – негромко рассказывала мне как-то Аннушка за шитьем, – письмо как-то принесли на имя Карасёвой Катерины, так я уж хотела почтальону его обратно отдать, да сказать, что нету туточки таких. Хорошо, хоть подумала, что это Катюшкина, наверное, фамилия… А в комнату свою так и на порог даже не пускает… и замок поставила свой собственный, чтобы ключ только у нее был.
