Не знаю, как насчет Алекса, а Полесова Степан Егорович, кажется, вполне видел в роли убийцы. И даже для допроса Кати он выбрал время, когда того нет дома – боясь, очевидно, что его подозреваемые могут сговориться. С мотивами, правда, было туго, поэтому вслух Кошкин эту версию не озвучивал.
Я тоже мотивов не видела и предпочитала не фантазировать при полном отсутствии фактов. Но, признаться, в роли убийцы Жоржика представляла с трудом – мне казалось, что Аннушка и то больше для этого подходит.
Кошкин явился в казенной полицейской карете в пять часов дня – его приезд я наблюдала из окна детской. Первым делом, я знала, его проводят в гостиную, и не меньше получаса он проговорит с Еленой Сергеевной, отвечая на ее многочисленные вопросы. Мне этого получаса вполне хватало, чтобы попросить Мари присмотреть за младшими, а самой тихонько пройти в столовую.
Здесь, возле печи, имелся закуток, укрывающий от посторонних глаз заслонку печи с кочергой и дровами для растопки, которые, по мысли хозяев, выглядели не вполне élégant для светской квартиры. Было в этом закутке не слишком уютно, но зато отсюда прекрасно слышно все, что творится в столовой, а так как разговаривать с Катериной Кошкин намеревался именно здесь, то лучшего места мне и придумать сложно.
Я устроилась на низком табурете, специально принесенном накануне, аккуратно разложила юбку, чтобы не перепачкаться золой и, подперев рукою голову, принялась ждать.
Катя явилась в столовую лишь несколькими минутами позже Кошкина, который о моем присутствии, разумеется, знал, поэтому любезно отодвинула для девушки стул совсем рядом с моим закутком. Та села, все еще ни слова не сказав.
– Катерина Семеновна, если я не ошибаюсь? – спросил Кошкин как будто невзначай, подняв голову от бумаг, которые сам же заполнял, вписывая данные Катюши.
– Да, все верно, – подтвердила та.
В щель между дверью и стеной я видела, что Катя сидит на краешке стула, вполоборота ко мне, выпрямив спину. Держится очень зажато и напряжено. Пальцы ее, сложенные на коленях и невидимые для Кошкина, были крепко сцеплены в замок.
– Катерина Семеновна, во время праздничного вечера на той неделе вы где изволили находиться? – все так же невзначай спросил Кошкин.
– В своей комнате.
– Вы ведь работаете няней в этой семье? Я выяснил у других свидетелей, что к этому времени дети еще не спали – так почему же вы были не с ними?
Я почувствовала заминку, возникшую у Кати, но она быстро собралась и сказала:
– Я дала детям краски и посчитала, что мое присутствие в детской необязательно.
– Вы ушли, потому что у вас были важные дела? – Кошкин изумился и поднял брови.
– Нет, никаких дел, – слишком поспешно отозвалась Катя, – мне просто… нездоровилось.
– То есть, вы находились в своей комнате, которая, кажется, расположена напротив гостевой спальни, где произошло убийство. Должно быть, вы слышали что-то? Шаги, голоса, выстрел?
– Нет, я ничего не слышала. Я спала.
– Вы не уложили детей, но легли спать сами? – с недоверием уточнил Кошкин.
– Да… я ведь сказала, что мне нездоровилось.
– Вы говорите, что спали, но по показаниям Анны Стрельниковой, горничной, когда она обнаружила труп и закричала, вы сию же минуту выбежали из комнаты, были полностью одеты и заспанной не выглядели.
– Ей показалось, – ответила Катя, не раздумывая.
Руки ее теперь лежали на коленях свободно, а когда она чуть повернула голову, и я разглядела ее лицо, то оказалось, что она улыбается, довольная своими ответами. Кажется, Катерина решила, что допрос это не так уж страшно.
И добавила еще:
– Я спала очень крепко, но, услышав этот дикий крик, конечно же тотчас проснулась и выглянула.
В столовой снова надолго повисло молчание, в котором было слышно лишь, как перо Кошкина царапает бумагу. Потом же Степан Егорович аккуратно надел колпачок на перо, закрыл крышку чернильницы и поднял глаза на Катю:
– Прекратите молоть чепуху! – Он сказал это даже тише, чем говорил прежде, но тон его был столь резким и неожиданно грубым, что и мне за дверью сделалось не по себе. – Мы можем прямо сейчас подняться в вашу комнату, открыть ящик бюро и вынуть револьвер, из которого вы застрелили Балдинского. Этого хотите?
– Я… я не понимаю, о чем вы, – пролепетала Катя, все еще пытаясь быть стойкой. – Я не знаю ни про какой револьвер…
– Прекратите! – Кошкин теперь чуть повысил голос, на полуслове перебивая Катерину. А потом поднялся резко и направился к дверям, бросив ей на ходу: – Идемте!
– Куда?… – разволновалась та. Уже и следа не осталось от Катиного самодовольства. – За револьвером? Но…
– Револьвер мы и без вас заберем, а вам надобно сейчас проехать в участок. Для более детального разговора, – он раскрыл дверь и отдал распоряжение исправнику, стоявшему у входа: – отведите барышню в карету.
Тут уже и я вскочила на ноги – о таком мы с Кошкиным не договаривались! Зачем ему везти ее в участок? Едва Катю увели, я немедленно вылетела из своего укрытия, переполненная негодованием:
– Степан Егорович, полагаю, вы слишком резки были с Катериной… – начала я, но Кошкин что-то очень разошелся и перебил уже меня:
