– Лидия Гавриловна, напоминаю, что эта барышня замешана в убийстве. Время идет, а мы уже потеряли неделю, пока вы пытались уговорить ее по-хорошему! Не выйдет с нею «по-хорошему» – неужели не ясно?!
Я не могла не признать, что Кошкин прав: это я просила его подождать, обещала, что договорюсь с Катей, а в итоге лишь показала свою несостоятельность. Да и Катерина не очень-то похожа на жертву произвола… но все же мне было не по себе.
Кошкин же несколько остыл и продолжил уже дружелюбнее:
– Вашей Катерине полезно понять, что шутить с нею никто не намерен. Отвезем ее в участок, в дороге она поплачет немного и станет разговаривать уже совсем другим тоном. В острог я ее определять не собираюсь, не бойтесь.
Хотелось бы мне на это надеяться…
– Я поеду с вами, – чуть подумав, поставила я Кошкина перед фактом и, не интересуясь его мнением на этот счет, направляясь к двери.
Я лишь успела захватить свое пальто и кое-как прикрепила шляпку, после чего поспешила на выход. Внизу, на крыльце, стояла Елена Сергеевна, совершенно перепуганная, и, приложив руку к губам, причитала, глядя, как исправник помогает Катерине сесть в карету.
– Лидочка… – бросилась она ко мне, – что случилось, куда Катюшу везут? Вы что-нибудь понимаете?
– Вы, Елена Сергеевна, не волнуйтесь, нас с Катюшей попросили какие-то бумаги дополнительные заполнить. К ужину вернемся.
Полесову, кажется, и правда несколько успокоил мой невозмутимый вид. Пробормотав, что бюрократия – бич современности, она покачала головой и была теперь скорее раздосадована, чем встревожена.
Исправнику я повторила те же слова, что и Полесовой, а Кошкин, вышедший следом, хмуро кивнул – так что исправник помог устроиться и мне. Потом Степан Егорович отдал ему неслышное распоряжение: скорее всего, велел забрать из ящика Катерины оружие и ехать следом. Таким образом, исправник остался в доме, а сам Кошкин запрыгнул на козлы кареты, сев возле кучера.
Я же, устроившись напротив Кати, сказала ей:
– Ко мне у них тоже есть вопросы, Катюша.
Та кивнула и ничего не ответила, предпочитая глядеть куда-то в пол. Вскоре крытый, скрипучий и ужасно неповоротливый – одно слово казенный – экипаж покатился по улицам Москвы.
Я понятия не имела, где находился полицейский участок, куда нас везли – да и не слишком задумывалась об этом. В итоге, когда экипаж выехал с Моховой улицы на продолжающий ее Театральный проезд, я слишком поздно сообразила, как близко мы находимся от «Славянского базара», где остановился Ильицкий. Здесь же поблизости находились и Петровка, и Столешников переулок, где я бывала часто, но прежде я с Ильицким не сталкивалась, а сегодня… вот уж поистине на грех и вилы стреляют. Евгений расплачивался с извозчиком на углу Неглинной и Театрального и, по-видимому, намеревался остаток пути до гостиницы пройтись пешком.
Намеревался – до того, как поднял голову и увидел меня: в казенном полицейском экипаже в компании Кошкина.
Наша неповоротливая колымага как раз объезжала еще более неповоротливую телегу, так что мы притормозили, и этого времени вполне хватило Ильицкому, чтобы оценить обстановку. Я страшно волновалась, выдумывала правдоподобную ложь и всерьез рассматривала вариант спасаться бегством. Ильицкий же, пользуясь заминкой кучера, приблизился и выставил трость, преграждая экипажу путь и вовсе.
То, что перед ним была полицейская карета, его ничуть не смущало.
– Куда направляемся, мил человек? – с деланным добродушием поинтересовался он у Кошкина, сидящего на козлах.
Должно быть, он решил, что Кошкин арестовал меня и везет в полицейские застенки. Ну а что, право, он еще мог подумать? Впрочем, не дослушав ответ Степана Егоровича, он оповестил:
– Я, позвольте, прокачусь с вами.
– Боюсь, это не очень хорошая мысль, лучше вы… – начал, было, Кошкин, но смешался и умолк, видя, что Ильицкий уже забрался в экипаж, не слушая его вовсе. Так что лишь выдавил: – Ну, хорошо.
С людьми, даже с теми, кто причисляет себя к знати и сливкам дворянского общества, Кошкин обычно держался ровно, с чувством собственного достоинства, не переходящим, однако, в развязность. Но я отлично видела, как пасует он всегда перед Ильицким и, наверное, особенно остро вспоминает о своих происхождении и статусе. И Ильицкий явно это видел. Мне ужасно стыдно становилось в такие моменты за Евгения: все внутри у меня сжималось при мысли, что сейчас он отпустит какую-нибудь отвратительную бестактность, унизит Кошкина. А это было вполне в его характере. Не хочу бросаться словами, будто никогда не прощу ему этого, но, без сомнения, подобное его поведение вызвало бы между нами очередную размолвку, и не малую. Такие мысли роились у меня в голове, пока Ильицкий устраивался рядом со мною, и даже волнение от необходимости объясняться несколько отступило. Тем более что Ильицкий пока ни о чем не спрашивал. Катерина молчала, кажется, уже ничему не удивляясь.
Под аркой в Третьяковский проезд лежало бревно, не давая двигаться дальше. Полицейский на козлах ругнулся чуть слышно:
– Опять, что ли, мостовую разбили? Что за беда с дорогами!…
