Урок я так и не продолжила – да и какой урок, если за окнами уже темнело? Когда я, пряча заплаканное лицо, выбралась все же из комнаты, Аннушка заверила меня, что в классной прибрала, а детей – наказала, отправив без ужина спать. Вот так, без лишних сантиментов и скидок на их статус юных господ. Неизвестно, делала ли Мари попытки сбежать, но сейчас, как я убедилась, она находилась в своей комнате и притворялась, будто спит.
Я и сама полночи провалялась без сна, думая все еще о детях. Увы, но мне уже было не все равно – любят они меня или ненавидят…
Проснулась я среди ночи – внезапно и даже сама не поняла отчего. В комнате моей стоял полумрак, который рассеивал лишь лунный свет, пробивающийся сквозь щель между портьерами. В этом слабом свете я разглядела, что в комнате как будто все по-прежнему, и дверь плотно закрыта… вот только стул, которым я по-привычке подпирала ее, сейчас аккуратно стоял у стены…
А в следующий момент, испуганно повернув голову, я увидела Ильицкого. Который мирно спал, сидя возле моей кровати и привалившись спиной к комоду. Рука его покоилась на моей подушке и чуть касалась разметавшихся по ней моих волос – это, должно быть, меня и разбудило. Тотчас я вспомнила, что сама же пригласила его вчера – даже ключ дала. И уснула. Хороша я, ничего не скажешь…
Однако сейчас, глядя на него, спящего, такая нежность охватила мое сердце, что я долго еще не решалась потревожить его сон, и готова была, кажется, смотреть на него вечность. Но все-таки решилась и осторожно провела пальцами по шершавой и неожиданно теплой щеке.
Евгений от моего легчайшего прикосновения вздрогнул и тотчас проснулся, поднимая на меня сонный взгляд. По-видимому, он и сам не сразу сообразил, как оказался здесь. А сообразив, пробормотал с некоторым укором и разминая затекшую шею:
– Я все бросил, пришел… а ты, вместо того, чтобы трепетно ждать всю ночь, оказывается, спишь самым бессовестным образом…
– Так разбудил бы, – ответила я, все еще с умилением улыбаясь.
– А я пытался тебя растолкать, но ты меня так пихнула за это! И в таких выражениях ответила… честное слово, твои подружки-смолянки со стыда бы сгорели!
Я лишь рассмеялась на это, приподнимаясь на локтях – ни толики сомнения у меня не было, что он лжет.
– Ты не будил меня, – уверенно ответила я, – ты и коснуться меня не посмел, прошел на цыпочках и даже дышал, должно быть, через раз, чтобы не потревожить меня. А потом смотрел с умилением, как я сплю. Можешь не отвечать – я знаю, что все так и было. Я же знаю, какой ты на самом деле. Зачем ты все время кем-то притворяешься?
Ильицкий смотрел на меня серьезно и излишне внимательно – я, увлекшись его «обличением» позабыла, что из одежды на мне лишь ночная рубашка на кружевных бретелях, оголяющая столь многое, что вряд ли Ильицкий вообще меня слушал.
Но, кажется, он меня все-таки слушал.
– Какой я на самом деле? – хмуро переспросил он. Поднялся с пола и в мгновение ока оказался на моей девичьей постели, грозно нависнув надо мной. – Я покажу тебе, какой я на самом деле…
Признаться, в тот момент я и правда испугалась, поскольку весьма смутно представляла себе, что должно происходить между мужчиной и женщиной. Однако Ильицкий, набросившийся, было, на меня со всей страстью, в последний момент словно передумал и коснулся моих губ необыкновенно нежно. И я покорно обняла его за шею, наслаждаясь этим поцелуем, как наслаждалась уже не раз. Чувствовать его руки, его близость лишь через тончайшую ткань сорочки было непривычно, но столь волнующе, что у меня захватывало дух. Хотелось поскорее освободиться и от этой детали одежды, но Ильицкий, будто и сейчас издеваясь надо мною, делал все невыносимо медленно. И все же миг, когда он коснулся уже обнаженной моей кожи губами, настал, отчего я снова вздохнула – жалобно и протяжно.
От каждого его прикосновения по телу разливалась горячая нега, а стоило ему легонько коснуться ладонью обнаженной кожи моего живота, я вздрогнула – будто горячие иглы пронзили в этот момент мое тело. Ильицкий же, увидев мою реакцию, вдруг улыбнулся несколько злорадно. Но ничего не сказал, а лишь уверенней начал спускаться по животу вниз, даря такое наслаждение, о существовании которого я и не подозревала. Губы его всецело владели моими, вводя меня почти что в безумие – хотелось, чтобы это не прекращалось никогда. Поцелуи его становились столь мощными и напористыми, что теперь точно должны были напугать меня, если бы я еще могла рассуждать здраво.
Видя, как дрожат мои собственные пальцы, я торопливо расстегивала и Женину сорочку – как хотелось бы мне набраться того же терпения, что у него, но желание видеть его обнаженные плечи с приставшим к груди золотым крестиком было сильнее меня. Женя не ухмылялся больше – взгляд его был затуманен, он неотрывно смотрел мне в глаза и безотчетно перебирал мои волосы, позволяя теперь и мне насладиться гладкостью его кожи.
