Аннушка продолжала обнюхивала букет, а потом, увидев на лестнице меня, громко ухмыльнулась:
– Надо ж какой шикарный! Вот смеху-то будет, если Катька и правда замуж за прынца какого выскочит. В тихом омуте, как говорится…
– Аннушка, позвольте, я сама букет Катюше отнесу, – предложила я, протягивая к цветам руки и не давая ей шанса отказаться.
– Ну, отнесите… только потом расскажете, какое у Катьки лицо было?
Я ответила ей лишь укоризненным взглядом – порой Аннушка совершенно забывалась.
– Это что – мне? – недоверчиво спросила Катюша, когда я постучала к ней в комнату с цветами в руках.
– Да, посыльный сказал, что вам. Там записка есть, – кивком я указала на притаившуюся среди розовых бутонов карточку.
Катюша немедленно ее схватила и, нахмурившись, принялась читать:
– «Многоуважаемой Екатерине Сергеевне Карасёвой… со всем почтением… премного благодарен вам за Вашу доброту… подпись Коньяков-Бабушкин Савелий Прохорович…». Ничего не понимаю, – совсем растерялась Катюша. – Я не знаю никакого Коньякова-Бабушкина. И я вовсе не Сергеевна…
Она, кажется, начала понимать, в чем дело, но поздно: я уже протиснулась мимо ее плеча в святая святых – Катюшину спальню. Почему святая святых? Потому что, как я уже говорила, дальше порога она обычно без крайней надобности никого не пускала.
Сейчас же Катюша слишком занята была розами. А я огляделась: небольшая комнатка выходила окнами на юг, как и моя, так что здесь должно было быть солнечно и тепло – однако портьеры у Кати были опущены, из-за чего в комнате сразу поселялся полумрак, делалось как будто холоднее, а воздух становился тяжелым. Но Катюшу, похоже, это не смущало. В это время она должна была бы заниматься детьми, но без зазрения совести Катя сидела у себя и, похоже, писала письмо – догадаться об этом можно было разве что по открытому флакону с чернилами. Самого же письма поблизости не оказалось – скорее всего, Катя оперативно спрятала его в ящик бюро. Н-да, мне такой конспирации учиться и учиться.
Комната Катюши вообще поражала своим спартанским порядком – такого, пожалуй, даже у нас в dortoir [50] Смольного не бывало. Это притом, что нас наказывали за малейшую складочку на покрывале кровати.
– Здесь написано «Пресненский переулок, дом двадцать». Пресненский, а не Пречистенка. Адресом ошиблись, – заключила, наконец, Катюша, и в глазах ее читалось, пожалуй, облегчение от сделанного вывода.
Я не стала ее переубеждать, что цветы доставили не только по верному адресу, но и сделали все наилучшим образом: служащий цветочной лавки по имени Николай с лихвой отработал свои два рубля, которые я вчера заплатила ему, чтобы он, во-первых, сделал на карточке продиктованную мною надпись, во-вторых, отнес букет по «неправильному» адресу, ну и, в-третьих, позаботился, чтобы на букете не осталось никаких опознавательных отличий их лавочки.
Ну не могу же я, право, ждать вечность, пока у Катюши появится настолько хорошее настроение, что она пустила бы меня к себе в комнату просто так, да еще и выразила бы охоту разговаривать?!
А, меж тем, именно у этой девушки в запертой комнате и запертом на ключ ящике нашли револьвер, из которого застрелили Балдинского. Она своими руками его туда положила, преследуя цели, которые едва ли окажутся благородными. Все больше я укреплялась в мысли, что Катя осведомлена, кто убийца и, так как до сих пор не призналась об этом полиции, рассчитывает что-то получить за свое молчание. Увы, я слишком хорошо знала, к чему это может привести, поэтому всей душой надеялась, что смогу девушку переубедить.
– Какая у вас миленькая комната, Катюша, – сказала я и, отчаявшись дождаться приглашения, села на один из стульев.
– Благодарю, – ответила девушка, недружелюбно глядя на меня из-под бровей.
На полминуты примерно в комнате повисло молчание, в котором отчетливо слышно было, как по коридору прошел лакей, потом чуть скрипнула дверь в гостиную, и можно было даже разобрать, что он что-то спросил.
Катя возобновлять беседу и не думала.
– Как хорошо, оказывается, в вашей комнате слышно, что происходит за дверью, – сказала я.
– Да, стены в этой части дома очень тонкие, – посетовала Катя.
Я не смогла понять, искренне ли она не понимает моих намеков, или делает вид. Но мне стало совершенно очевидно, что она не могла не слышать, что кто-то входит в гостевую спальню и стреляет в Балдинского! Пусть даже и через подушку.
Тогда я решилась подойти к интересующей меня теме еще ближе:
– Знаете, Катюша, мне все же было бы не по себе жить в комнате, напротив которой произошло убийство, – горестно покачала я головой. – Вот даже сейчас – едва вошла сюда, как сразу вспомнила о том страшном вечере.
– В вашей комнате вам было бы гораздо спокойнее, в таком случае, – отозвалась Катюша.
Теперь уже я решила не понимать намеков.
