«Гвианские робинзоны» — одно из самых известных и увлекательных произведений французского писателя Луи Буссенара (1847–1910). Главный герой этой захватывающей истории — беглый узник печально знаменитой тюрьмы Сен-Лоран. Вырвавшись из жестоких тисков «правосудия», Робен попадает в суровые, неизведанные земли Французской Гвианы. По его следам идут неумолимые охотники за беглыми каторжанами, а вокруг — непролазные джунгли, населенные загадочными индейскими племенами… Помимо удивительных приключений роман изобилует описаниями флоры, фауны и экзотических обычаев племен Французской Гвианы, которую автор посетил незадолго до начала работы над рукописью.Роман публикуется в новом, полном переводе, снабжен обширными комментариями и статьей о путешествии писателя в Южную Америку. Текст сопровождается классическими иллюстрациями Жюля Фера и Ораса Кастелли, а также гравюрами из книг исследователей Гвианы.
Louis Boussenard
LES ROBINSONS DE LA GUYANE
© А. А. Лущанов, перевод, 2024
© Е. В. Трепетова, статья, примечания, 2024
© Издание на русском языке, оформление
© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024
© Издательство Азбука®
Исполинские деревья экваториального леса гнулись под порывами ураганного ветра. Яростно громыхал гром. Его раскаты, то приглушенные, то резкие, краткие и длительные, сухие и трескучие, порой причудливые, но всегда жуткие, сливались в единую и бесконечную грохочущую симфонию.
С севера на юг и с востока на запад, на сколько хватало глаз, над верхушками деревьев протянулась громадная черная туча, окаймленная зловещей красноватой полосой. Словно из кратера перевернутого вулкана, из нее сыпались ослепительные молнии всех цветов и форм, сплетаясь в колоссальный фейерверк.
Тяжелые испарения, поднятые беспощадным солнцем со дна бесконечных болот и из глубин непролазных чащоб, превращались в настоящие смерчи. То, что в Европе называют струями дождя, здесь напоминало сплошные потоки расплавленного металла, с мелькающими сквозь них проблесками молний.
Листья летели наземь, словно сносимые лавиной градин или, еще точнее, под натиском струй из миллионов брандспойтов.
Время от времени огромное акажу{2}, гордость девственного леса, валилось на землю как подкошенное; зеленый эбен{3} высотой больше сорока метров и прочный, как рельс, раскачивался из стороны в сторону подобно тростинке; столетний гвианский кедр{4} толщиной в четыре обхвата разлетался в щепки, будто сосновое полено. Другие деревья — симаруба{5}, боко{6}, анжелик{7}, — чьи верхушки касались туч, пали первыми.
Эти гиганты, намертво связанные друг с другом сетью лиан и густо оплетенные цветущими орхидеями, бромелиевыми{8} и ароидными{9}, сначала дрожали, а затем обрушивались все разом, словно от одного удара. Тысячи красных лепестков, похожие на брызги крови, пролитой поверженными лесными великанами, усеивали траву.
Смолкли обезумевшие от страха лесные животные и птицы. Был слышен лишь оглушительный рев урагана, достигавший временами невероятной мощи.
Эта грозная симфония природы, сочиненная демоном бурь и исполняемая хором титанов, бушевала над необъятной долиной Марони{10} — большой реки во Французской Гвиане{11}.
Ночь наступила мгновенно, с особенной стремительностью, обычной для экваториальных областей, где не бывает ни сумерек, ни утренней зари.
И тот, кто еще не привык к этим грозным буйствам тропической природы, был бы весьма удивлен при виде сотни мужчин всех возрастов и разных национальностей, которые выстроились в четыре шеренги под большим навесом, молчаливые, бесстрастные, со шляпами в руках.
Крыша навеса из листьев пальмы ваи{12} грозила ежеминутно сорваться и улететь прочь. Столбы из дерева гриньон{13} шатались от порывов ветра; четыре фонаря, висящие по углам, были готовы погаснуть в любую секунду.
Но лица людей — арабов, индейцев, негров, европейцев — несли на себе печать мрачного безразличия.
Все были босиком, одеты в штаны и блузы из грубой серой ткани. На спинах — большие черные буквы И. и К.[1], разделенные якорем.
Между рядами каторжников медленно прохаживался мужчина среднего роста с невероятно широкими плечами и грубым лицом, разделенным надвое пышными каштановыми усами с длинными нафабренными кончиками. Взгляд его серо-голубых глаз ни на чем не задерживался, но ничего не упускал из виду, придавая лицу незнакомца особое выражение хитрости и двоедушия, вызывающее смутную тревогу у всякого, кто с ним сталкивался.
Отложной ворот и обшлага его темно-синего форменного сюртука были обшиты серебряными галунами. На портупее висела короткая сабля, бившая его по икрам, за поясом — седельный пистолет. В руке мужчина сжимал крепкую дубинку, время от времени с довольным видом проделывая ею нечто вроде фехтовального мулине{14}, и точность жестов выдавала в нем искушенного мастера боя на палках.
Щеголяя козырьком кепи из той же ткани, что и мундир, он пристально озирал с головы до пят каждого из тех, кто стоял в шеренгах и отзывался, услышав свое имя.
