- Другой ты стал после того, как Лизу схоронил, - сказал Усач. – Не узнаю я тебя.
- А меняются люди, - прохрипел Зих, вытирая слюну. – Да и жить мне теперь не для кого. И незачем.
- Ты это брось! Ты людям нужен, всем нам. Слышал бы ты, что про тебя по радио говорят. Герой просто.
- Сколько я тебе должен, Усач?
- А, оставь! Мелочь, потом сочтемся.
- Тогда дай выпивки. Хоть пару литров.
- Слушай, ты только не ори, а послушай меня, я от души говорю, как самому родному и близкому человеку – бросай бухать. Лизу ты не вернешь, горя не зальешь, только себе навредишь. Возьмись за ум. И девочка, которая у тебя поселилась – ей каково на твои пьянки смотреть?
- Уже слышал про девчонку?
- Все слышали, весь город знает. Переживают все за тебя, Зих. И радуются, что ты теперь не один в своей берлоге сидишь. Может, хоть ребенок этот заставит тебя к жизни вернуться.
- Дашь или нет?
- Не дам. Лучше вот, посмотри, я тут собрал тебе… вам кое-что, - Усач вытащил из-за прилавка объемистый пластиковый пакет. – Тут сахар настоящий, довоенный еще, яичный порошок, синтетическое молоко, картофельная мука, сало, витаминизированные концентраты, хорошей воды бутылка. Возьми, от меня, все бесплатно. Вам теперь…
- Спирта дай. А это все в жопу себе засунь. Обойдусь без твоих благодеяний.
- Нет, ну какое же ты говно! – взорвался Усач. – Я к нему как к человеку, а он… Себя не жалко, ребенка пожалей! У нее на глазах мартихоры родителей разорвали, а тут еще ты со своим гонором поганым! Не хочешь, не бери, хер с тобой, я девочку буду у себя бесплатно кормить, а тебе пусть стыдно будет.
- Не ори, - сказал Зих, подперев голову руками. – Башка болит от твоего крика.
- А у меня тут болит, - Усач постучал себя по левой стороне груди. – Не по-мужски ты себя ведешь, Зих. Не думал я, что ты…
- Еще налей, пожалуйста.
- Последнюю, - заявил Усач, беря бутылку. – И больше даже под дулом твоей винтовки не налью.
- Прости, плохо мне, - Зих вцепился пальцами в кружку, поднял глаза на Усача. - Мне Лиза каждую ночь снится. Улыбается, веселая такая, красивая. Просыпаюсь, и плачу. В груди все болит. Выпью, вроде легче.
- Она теперь в лучшем мире, и ей хорошо, потому и улыбается тебе. А ты, дурак, не поймешь, что ей неприятно твой запой оттуда видеть. Не такого она тебя любила, понятно?
- Ты как наш покойный Снигирь заговорил, - Зих жахнул спирт: опять поднялась тошнота, но голова стала яснее, боль утихла, и даже дикая злоба на весь мир и самого себя стала понемногу проходить. – Или как эти сектанты засратые. Говоришь, у девчонки родителей коты порвали? И правильно сделали. На то они и коты, чтобы рвать и жрать. А у человека мозги должны быть в голове – знали, куда шли, что их ждет. Но без оружия поперлись, да еще и детей с собой взяли. Я бы этих родителей сам бы порвал голыми руками. Самим подохнуть захотелось – подыхайте, но чего детей на смерть ведете?
- Мы их не поймем, Зих. Вера – это вера.
- Вера должна с головой дружить, а это не вера, дурь, - заплетающимся языком ответил Зих. Спирт ударил в голову, стало совсем тепло и хорошо, только головокружение мешало сосредоточиться. – Надо этой капитанше сказать, пусть поскорее девчонку заберет. Не нужен мне никто. Не хочу больше никого хоронить.
- Эх, Зих, Зих! – Усач покачал головой, налил себе полстакана и залпом выпил. – Зря ты так с собой обращаешься. Тут опять зверье одолевает. У старых стоков какая-то тварь объявилась, мартихора не мартихора, крылатка не крылатка, черте что и сбоку бантик, так люди теперь туда боятся ходить. Все ждут, когда Зих из запоя выйдет, чтобы со зверем разобраться, а ты…
- А коли помру я? – Зих поднял на собеседника расфокусированный спиртом взгляд. – Вот возьму и уйду к Лизе? Что будете делать? Раскопаете меня на второй день, скажете: «Вставай, мать твою, покойничек хренов, иди, стреляй, спасай!» Так не встану, Арсеньтич. Мертвые не встают. Они как этот засратый мир, их к жизни уже не вернешь.
- Решил поплакаться на пьяную голову? Поплачь, выговорись, полегчает. Всем плохо, не только тебе. У всех близкие умирают.
- Да мне насрать на других. Все, надоело, - Зих засопел, уперся кулаком в стол, вставая. – Слушай, ты винтовку мою хотел. Покупай, продаю. Другого раза не будет, так что спеши. За двести банкнот и флягу спирта отдам.
- Не куплю. Вот когда протрезвеешь, на человека станешь похож, тогда и поговорим. А сейчас иди, проспись. Хватит глупости говорить.
- Глупости, - сказал Зих. – Вся наша жизнь одна большая глупость. Тут отца своего вспоминал как-то. Тоже вытащил меня ребенком в этот мир. Жаль, что я малым не помер.