Дисциплина? К черту дисциплину, когда тевтонские дирижабли безнаказанно бомбят
Англию!
«Моран-Солнье» взлетел и скрылся в небе.
Где-то между Гентом и Брюгге английский самолет настиг противника. Он находился
сзади и выше цеппелина — на высоте приблизительно три тысячи метров.
Выключив двигатель, Уорнфорд начал снижаться. Когда дирижабль оказался в точности
под самолетом, летчик сбросил зажигательные бомбы прямо на противника.
Одну за другой, одну за другой.
Когда он освобождался от последней, первая взорвалась.
Сильный взрыв перевернул «Моран», и на короткое время пилот потерял управление. С
трудом он выровнял самолет и успел еще проследить, как пылающий дирижабль падает на
землю.
— Проклятье! — Уорнфорд обнаружил, что взрыв повредил и «Моран-Солнье»:
бензопровод протекал, топливо выливалось.
Оставалось одно: срочно садиться. Территория внизу занята врагом, но... Еще не хватало
погибнуть так глупо!
Уорнфорд направил «Моран-Солнье» к земле.
Немцы уже наверняка ищут английский самолет. Вряд ли от их ока укрылись такие
выдающиеся события, как взрыв дирижабля и посадка летательного аппарата противника.
Оставалось надеяться на то, что их конные разъезды где-нибудь застрянут...
Суб-лейтенант осмотрел свой самолет. Да, топливо вытекало. Если англичанин хочет
благополучно убраться с занятой врагом территории, ему предстоит как можно скорее
починить помпу и трубку питания, залить в бак из запасного резервуара, попробовать
перезапустить двигатель...
Уорнфорд возился со своим самолетом, каждое мгновение ожидая окрика на немецком
или выстрела в спину. Что ж, не зря потратил часы инструктор, который учил его
аварийному ремонту самолета и постоянно твердил, что из «этого задиры не выйдет
толка».
Ошиблись, сэр, с упрямым злорадством думал Уорнфорд. Кое-какой толк из «этого
задиры» все-таки получился.
Двигатель начал отзываться, самолет побежал по полю... Отрыв.
Вечерняя тьма скрыла «Моран-Солнье», небо приняло его...
Штурман Альфред Мухлер оглох, ослеп. Его лицо было мокрым — от крови, от слез, от
пота? Он не знал.
Он ощутил, как его толкнула сила, во много раз превосходящая человеческую, и
вышвырнула из дирижабля.
Он падал.
...— Очнитесь! О, сударь!.. Очнитесь!
Сквозь забытье Мухлер слышал женские голоса. В мутной пелене перед его взором
возникло лицо немолодой монахини.
— Где я? — прошептал штурман.
— Он пришел в себя! Он понимает! — обрадовалась монахиня и обратилась к
пострадавшему: — Вы в монастыре, дитя мое. Господь приземлил вас прямиком на
матрасы, которые мы разложили на земле для просушки. Однако вы сильно пострадали.
Сейчас сестра Беатриса посмотрит, какими переломами Господь покарал вас за участие в
этой бесчеловечной войне.
— Уорнфорд! Мы вас уже похоронили, дружище! — Этими веселыми словами суб-
лейтенанта встречали товарищи.
— Вопиющее нарушение дисциплины! Авантюра чистейшей воды, сэр! — Так
приветствовал молодого летчика командир эскадрильи. — Даже не представляю себе, как
вы мне все это объясните!
— Виноват, сэр! — Суб-лейтенант вытянулся. Его мундир был в пятнах, руки черны,
волосы немного обгорели, но глаза сияли. — Вражеский дирижабль сбит, сэр!
— Вас либо разжалуют, и вы будете чистить сортиры до окончания войны, либо... вас
признают героем, мой мальчик!
...Король Англии принял второе решение, и суб-лейтенант Уорнфорд за свой подвиг был
награжден Крестом Виктории — высшей наградой, которая дается английскому военному
за храбрость, проявленную перед лицом противника.
Журналисты называли «Моран-Солнье» Убийцей Гигантов и единогласно сравнивали его
с Давидом, повергшим Голиафа.
Главнокомандующий французской армией Жоффр лично вручил молодому британскому
летчику орден Почетного легиона.
— Вы герой, сударь! — растроганно произнес французский маршал, распространяя запах
великолепного одеколона и не менее великолепных сигар.
Он был не очень высок ростом, но казался гигантом — благодаря превосходной осанке и
впечатлению величия, которое так отлично умели производить французские военные,
особенно старой закалки.
Затем состоялся праздничный обед.
«Черта с два я стал бы героем, плавая помощником капитана какого-нибудь торгового
корабля, мотающегося между Англией, Канадой и Индией, — думал Уорнфорд. — Так
что, по всей видимости, да здравствует война!»
К счастью, провозгласить этот опрометчивый тост он не успел.
Ему представили улыбающегося молодого человека в штатском костюме. У молодого
человека была длинная, красная шея, как будто натертая ремнем от фотокамеры.
— Генри Ньюмен-Бич, репортер, — представился он. — Американский репортер.
