Тогда роль бойца с пакетом согласился исполнять Микола. Перед тем как выйти на сцену, показал взволнованным «белогвардейцам» огромный, с полпуда, кулак и пригрозил:
— Вот это-о видели?.. Попробуйте со мной сделать то, что с Иваном, — зубов не соберете!
Микола с ходу вжился в роль, перед застывшими зрителями стоял смелый, гордый, сильный духом красный боец, который скорее умрет, чем изменит святому делу революции…
Вот он после первого допроса остается один в камере. Стоит возле скамейки, на которой его будут пытать, произносит героический монолог, что лучше умереть, чем отдать пакет белым. Но что делать с пакетом? Спрятать? Но куда?.. Выбросить в окно, сквозь решетку?.. Могут найти. Порвать на клочки?.. А если догадаются склеить?! Надо сделать так, чтобы и следа не осталось.
— Проглоти! Проглоти! — ревет зал.
Микола словно не слышит. Достает из-за пазухи пакет, смотрит на сургучную печать. Пакет большой, в него набили, не пожалели бумаги, чтобы все было как на самом деле, и Таня ужасается: как он его в рот возьмет?
А из зала:
— Чего же думаешь? Ешь!
— Глотай, а то придут!
— Я проглочу этот пакет! — произносит вслед за Таней Микола. — Съем, потому что другого выхода нет!..
— Неужели он его действительно будет есть? — забеспокоился Гинзбург.
— Нет, он его только пожует и украдкой выбросит в рукав, — успокоил Ганжа.
— Зачем такой большой… — сочувственно морщится Гинзбург, наблюдая, как Микола, покрываясь потом, заталкивает пакет в рот.
Напряженная тишина повисает над вытянутыми головами. Все глаза прикованы к Миколе, который жует пакет, все больше и больше краснея. Таня, испугавшись, что Микола может подавиться, громко шепчет:
— Выплюнь! Выплюнь в рукав!..
А из зала десяток требовательных голосов:
— Да глотай же! Глотай!..
Микола посмотрел на Таню бессмысленными глазами и еще энергичнее заработал челюстями.
Так и пришлось преждевременно опускать занавес — Микола уже не мог произнести ни единого слова…
Домой возвращались впятером — Андрейко, Таня, Даниловна, Васильевич и Гинзбург.
Статья не давала Гинзбургу покоя, как он ни старался не думать о ней. И во время спектакля, когда сидел, зажатый со всех сторон, когда аплодировал и смеялся вместе со всеми, и уже потом, когда опустился занавес и люди, подождав еще немного, стали постепенно расходиться, Гинзбург все думал о ней. Думая о статье, он увидел высокого, уже пожилого человека с обвисшими усами на худом лице, изрезанном морщинами, и, напрягая память, вспомнил, что это старший брат Ивана Приходька, которому он в позапрошлом году вручал диплом за культурное, образцовое хозяйство. Какая-то сила толкнула его к Васильевичу, он протянул ему руку.
— Добрый вечер! Давненько мы не виделись.
Приходько взял руку Гинзбурга в свою твердую, как доска, подержал ее осторожно и отпустил. На лице у него не было ни заискивания, ни волнения перед высоким начальством: поздоровался как человек, знающий себе цену. И это понравилось Гинзбургу. И даже то, что из-за плеча Васильевича выглянуло женское лицо, освещенное приветливой улыбкой, ласковыми глазами, которые будто говорили: «Вот хотите верьте, хотите нет, а с хорошим человеком и познакомиться не грех!»
— Ну как живем?
— Да как вам сказать…
— Хлеб жуем?
— Да жуем, пока вот эти еще не выпали, — показал Васильевичу крепкие зубы.
Подошел Твердохлеб. Враждебно посмотрел на Приходька, стал так, чтобы хотя бы плечом отстранить Гинзбурга от «подозрительного элемента».
— Товарищ Гинзбург, пойдемте ночевать ко мне!
— К тебе?
Гинзбург немного помолчал, взглянул на Васильевича, Даниловну, которая снова выглянула из-за спины мужа, ласково улыбаясь, и в его глазах зажглись лукавые огоньки.
— Хотел бы, Володя, пойти к тебе, но меня уже пригласили. Так что извини.
У Володи от неожиданности брови удивленно приподнялись, нижняя губа отвисла. Он громко выдохнул воздух, словно собирался хлебнуть кипяток, судорожно проглотил слюну.
— Товарищ Гинзбург, на пару слов!
Отвел Гинзбурга в сторону, испуганно зашептал:
— Да вы знаете, кто это?
— Кто?
— Без одного дня кулак! Он хочет вас опутать!
— Так сразу и опутать? — не удержался от смеха Гинзбург.
— Товарищ Гинзбург, не ходите!
— Ничего, Володя, ты не беспокойся, кулака он из меня за ночь не сделает, — утешал Твердохлеба Гинзбург. И уже к Ганже, равнодушно крутившему цигарку, словно его это все и не касалось: — Идите, товарищи, домой, а мы с Николаем Васильевичем уже как-нибудь сами доберемся до его хаты.
— Доберемся, как не добраться, — подтвердил Приходько.
Ошеломленно посмотрев вслед Гинзбургу, Володя пристал к Ганже:
— А почему вы его не остановили?
— Зачем?
— Как зачем? — захлебывался Володя. — Они же пошли к нашему классовому врагу!
Ганжа долго не отвечал. Медленно достал из кармана спички, еще медленнее зажег цигарку, затянулся несколько раз. Только тогда посмотрел на Володьку словно от дыма прищуренными глазами, сочувственно вздохнул:
