— Эх, Володя, Володя! Ты один в селе останешься и тогда будешь искать классового врага!.. Ну чего ты, крестник, так глядишь на меня? Иди к Марийке, потому что она уже все глаза проглядела, ожидая тебя. Да не смотри на меня так, а то, ей-богу, испугаюсь!
Володька, рассердившись, даже не сказал «спокойной ночи». Бежал домой сломя голову. Влетел в комнату, накричал на жену, которая и в самом деле не спала:
— Чего ждешь! Что я, маленький?!
Сорвал с себя ремень, швырнул на скамью, насупленный сел к столу, не глядя на Марийку, бросил:
— Давай уже есть, что ли…
Маруся накрывала на стол, а слезы из глаз кап-кап, а ровный, сморщенный носик обиженно шмыг-шмыг, как у дитяти. Весь вечер ждала его, прислушивалась к каждому шагу, каждому шороху, а на слова свекрови: «Ложись, дитя, время позднее» — отвечала: «Сейчас, мама, сейчас, вы спите». А сама к окну. Мечтала: вот он войдет, ласково улыбнется, приветливо шепнет: «Здравствуй, Марийка!» И она, замирая от счастья, обнимет его, прижмется пылающей щекой к его холодному с мороза, твердому, как осеннее яблоко, лицу…
Думала… А оно вишь как получилось!..
И уже лезут в голову разные мысли, что он ее разлюбил, что она надоела ему. Пошел в клуб, а ее не взял с собой. Ну и что же, если она уже раз видела этот спектакль! Посмотрела бы еще, места не пересидела бы. Да и не спектакль ее интересует, а Володя!
Володьке уже еда не еда: заметил на лице жены слезы. Виновато заморгал глазами, сказал, чтобы как-то оправдаться перед Марийкой:
— Я с дядькой Василем поссорился… И тот… Гинзбург не захотел у нас ночевать… Хотя я его и приглашал…
Поднялся, смущенно потоптался на месте, обнял жену:
— Ну, успокойся… Давай спать…
Уже лежа в постели, рассказал ей все по порядку. Марийка, прижавшись к его плечу, слушала и не слушала: была счастлива, видя, что Володя не разлюбил ее. А это было самым важным, самым главным для нее, потому что все классовые противоречия мало интересовали ее — это дело мужчин, а не женщин. Поэтому потянулась к нему, тихонько попросила:
— Поцелуй меня… Как когда-то целовал…
А потом, прижавшись к нему, мгновенно уснула, маленькая, худенькая, успокоенная.
И Володьке совсем было бы хорошо, если бы не мысли о Гинзбурге, мысли, от которых он никак не может избавиться, и ощущение незаслуженной обиды. А Гинзбург, даже не подозревая, что он стал невольным виновником испорченного Володиного настроения и Марийкиных слез, преспокойно сидел за столом с Васильевичем.
Уже было поздно. Домашние легли спать. Таня тоже, извинившись перед гостем, пошла на свою половину. Гинзбург остался наедине с хозяином. В чисто убранной комнате, увешанной иконами, фотографиями и вышитыми рушниками, на которых Даниловна, переходя с одной половины на другую, все пела и пела, неся ведра с водой, царила тишина и мирный покой, который бывает только после хорошего трудового дня. Даже новая лампа, зажженная ради гостя, и она не била в глаза ярким огнем, а излучала мягкий свет. И в этом свете было что-то от извиняюще-ласковой улыбки Даниловны.
— Что вам, Исаакович, сказать на это…
Васильевич сидел, положив большие руки на стол, словно они, руки, больше всего устали и прежде всего требовали отдыха. Пальцы огрубевшие, жесткие, покрытые мозолями, которые и ножом не срежешь; ногти обломанные, покореженные, сбитые, с черными полосками окаменевшей земли — не выдолбишь ее до самой смерти. Только Васильевич не стыдился их, положит хоть перед кем угодно, на любую скатерть, потому что эта грязь святая, потому что из этой грязи едят хлеб все люди на земле.
Гинзбург все спрашивал, а Васильевич отвечал. А поскольку Гинзбург умел не только говорить, но и слушать, а все, чем он интересовался, и в самом деле имело для него огромное значение, то Васильевич постепенно и разговорился. И уже не скрывал от гостя самые сокровенные свои мысли, потому что был убежден, что этот человек не использует искреннюю исповедь ему во вред.
С гордостью рассказывал о хозяйстве. О поле, где не найдете ни одной сорной травинки, хоть сквозь сито просейте землю…
— Бурьян — наш враг. Он и землю истощает, и культурные растения заглушает. Я был в плену у немцев, работал у одного бауэра. Так он, пока посеет, трижды перепашет землю, сквозь пальцы пропустит. А семена! Зерно в зерно, и все протравлено. Наш же крестьянин так-сяк поборонит землю и сеет. А что сеет, зерно или куколь, сам того не знает. Вот и вырастают бурьяны по самые уши!
— Ну зачем рисовать такую печальную картину! Землю и у нас любят…
— Женщин тоже любят… Только один любит ее лишь тогда, когда сверху лежит, а другой эту любовь проявляет и тогда, когда она заболеет и нуждается в уходе. Так какая любовь более важная?..
Говорил о садах.
