После поминального обеда пошли в сад: батюшка захотел прогуляться, осмотреть Оксеново хозяйство.
— Хорошо тут у вас, как в раю, — похвалил он, оглядываясь вокруг, — тихо, спокойно, божья благодать. Жаль, что матушки с нами нет.
— А вы и матушку привезли бы к нам, — сразу пригласил Оксен. — Пожили б здесь, сколько их душенька пожелала…
— Спасибо, Оксен, может, как-нибудь и соберемся, — пообещал отец Виталий. Потом, уже уезжая, пригласил Оксена к себе: — Заверните в будущее воскресенье ко мне. — И будто между прочим добавил: — Возможно, у меня гости будут, обещала приехать Таня.
Горячий румянец обжег смуглые Оксеновы щеки, он смущенно откашлялся, отвел глаза: с тех пор как познакомился с этой светловолосой девушкой, она частенько-таки занимала его мысли.
Он знал, что стар для нее, не смел даже надеяться на то, что она сможет полюбить его, но ничего не мог поделать с собой: юное лицо ее не раз выплывало в обманчивом свете ночной гостьи — луны, которая колдовала, заглядывая в окно единственным совиным глазом. Лицо Татьяны колыхалось перед Оксеном, подплывало к нему вплотную, трепетное и привлекательное, лукаво сверкало глазами. «Я так нравлюсь тебе?» — «Очень нравишься!» — «Так чего же ты не целуешь меня?..»
И не раз вскакивал с постели Оксен, держась за сердце, которое колотилось как сумасшедшее, шел к ведру, мочил холодной водой голову, чтоб остудить ее, а потом выходил во двор. Луна, как озорной ребенок, отскакивала от окна, чуть только хлопала наружная дверь, взбиралась по тонким, высоким яворам на какой-то там небесный припечек и выглядывала оттуда с невинным видом: «Я ничего не знаю, я ничего не слышала…» Долго стоял Оксен во дворе, тяжело дыша, а ночь колдовала над ним, терлась о его расхристанную грудь мурлыкающей кошечкой, касалась сердца мягкой лапкой: «Я хорошая, я добрая, доверься мне, и я дам тебе то, чего ты больше всего желаешь». И уже выводила из таинственно замершего сада легкие девичьи тени, вытканные из серебряного лунного света, и эти призрачные фигурки изгибались в дразнящем танце, манили его куда-то, звали за собой. «Свят! Свят! Свят!» — в страхе отступал Оксен к порогу, но в дом не уходил, потому что ночь, припав к его уху, продолжала колдовать, нашептывала свое и этот шепот проникал в самое сердце: «Чего же ты стоишь? Бери любую, какая тебе больше всех нравится, потому что все они любят тебя!»
И уже какая-то дьявольская сила толкает его в спину, и Оксен идет с замирающим сердцем в сад, но чуть только приближается к девичьим фигуркам, как они с жалобным звоном рассыпаются на мелкие серебристые осколки по густой мураве.
«Свят! Свят! Свят! — опомнился наконец Оксен, кладет крест на себя, потом начинает крестить сад, дом — все четыре стороны света, чтоб сгинула нечистая сила, которой недолго и погубить человека. — Господи Исусе Христе, помилуй мя, грешного, царица небесная, спаси нас, великомученица Варвара, моли бога о нас», — шепчет Оксен простенькую молитву, которой научила его мать в далеком детстве на все случаи жизни. Но ни святой крест, ни молитва не могут до конца уничтожить чары, потому что они уже завладели Оксеном, слились с ясными глазами русоволосой панночки, недавно сидевшей рядом с ним за столом. «В конце концов, не так уж я и стар для нее, — думает Оксен, — а мне рано или поздно, а надо привести хозяйку в дом. Олеся уже давно невеста, не сегодня завтра выйдет замуж, как только попадется хороший человек, а что тогда мы втроем дома делать будем? Сам видишь, господи, что у меня безвыходное положение, и потому прости верного раба своего за его невольные грешные помыслы…»
На следующей неделе запрягает Оксен Мушку и едет к священнику Виталию в гости — не столько затем, чтобы повидаться с батюшкой, как увидеть его молоденькую свояченицу, которая, даже не зная об этом, сама того не желая, запала в сердце сорокапятилетнего человека, на свое несчастье приворожила его…
Когда-то, мечтая о своем замужестве, Татьяна Светличная представляла его себе так: высокая белая церковь с веселыми колоколами, гранитная паперть с красными ступеньками, и она легко спускается по ним в золотых туфельках. Церковь, рисовавшаяся ей в мечтах, за годы девических лет подверглась некоторой метаморфозе, — не менялись только колокола: они были из звонкой стоголосой меди, из чистого серебра и золота, потому что только такие и могли быть в той церкви, где она будет венчаться.
Когда-то, мечтая о замужестве, Татьяна видела себя рядом с высоким, стройным юношей в черном элегантном костюме. Черные лаковые ботинки его отражают золотой блеск ее туфелек, крепкая рука ласково и сильно поддерживает ее на этих ступеньках, влюбленный взгляд ловит каждое легкое изменение Таниного лица, — он никого и ничего не видит, кроме своей очаровательной жены.
