Возможно, именно эта ее беззащитность так повлияла на него, а может, воспоминание о том, единственном пока в ее жизни, поцелуе в церкви сковывало Оксена, — и то, как повернула она к нему побледневшее лицо, как испуганно отшатнулась, почувствовав прикосновение его усов, а потом крепко закрыла глаза, словно ждала немедленной кары за это, и как ее губы даже не дрогнули под его жесткими горячими губами, — только он сейчас просто боялся встретиться взглядом со своей молодой женой.
Только один раз решился Оксен произнести слово — когда ему показалось, что кобыла Мушка потеряла подкову.
Оксен натянул вожжи, бричка остановилась, позолоченная солнцем пыль потянулась двумя узенькими облачками вдоль колеи, обгоняя переставшие крутиться колеса.
Привязав к передку вожжи, Оксен ловко соскочил на землю, запылив новые хромовые сапоги, сшитые специально к свадьбе, подошел к кобыле. Наклонился, стукнул ладонью под бабку, коротко бросил: «Ногу!» — и лошадь покорно подняла копыто.
Так и есть, подковы не оказалось на ноге, только торчали сбитые головки гвоздей.
«Ах ты господи!»
Оксен досадливо поморщился, постоял в нерешительности. Подкова была новенькая, он вчера, перед тем как выехать в Хороливку, побывал у кузнеца — и вот тебе на, потерялась подкова!
«Ах ты господи!»
Оксен украдкой взглянул на Таню. Она сидела безразличная ко всему, смотрела куда-то в степь. Тогда он прошел немного назад, надеясь, что подкова соскочила недавно.
Но подковы на дороге не было.
И хотя Оксену неловко было перед молодой женой, беспокойство об утерянной подкове пересилило чувство неловкости, и он, подойдя к бричке, сказал:
— Вернусь и поищу… — А так как Таня равнодушно молчала, добавил: — Подкова совсем новенькая, я ее только что поставил…
Таня снова промолчала.
Оксен прошел назад, видимо, с версту — подковы не было. Встретился прохожий, Оксен не упустил случая, спросил, не находил ли тот подковы.
— Подковы? — переспросил дядька, довольный случаем перекинуться словом с добрым человеком.
— Эге ж…
— А какая она была — новая или старая?
— Да новая, только что от кузнеца! — с надеждой, что дядька сейчас вынет пропажу из кармана, объяснял Оксен.
— Те-те-те! — сочувственно покачал головой дядька. — И сколько же вы, добрый человек, заплатили за нее?
— Да полкоробки муки! — все еще не терял надежды найти подкову Оксен.
— Полкоробки! — ударил руками об полы дядька. — Да еще, может, крупчатки?
— Крупчатки! — потерял терпение Оксен. — Да говорите уж толком: нашли вы подкову или не нашли?
— Подкову? — так удивленно переспросил дядька, будто Оксен до сей поры ничего ему об этом не сказал. — Да как бы я ее нашел, если вы ехали шляхом из Хороливки, а я только что на него вышел? Разве вы не знаете, что я вон с того хутора? — ткнул он пальцем куда-то за спину.
Оксен, тихонько выругавшись, повернул назад.
Приехали домой, когда уже начало смеркаться. Короткий день опустил усталые руки, а ночь уже дышала предвечерней синевой, и тень окутывала поля, готовившиеся к тяжелому осеннему сну.
— Вон уже и наш дом, — показал Оксен кнутовищем на мелькнувшие впереди островерхие тополя, выраставшие словно из-под земли прямо на глазах, и пустил Мушку рысью.
Таня качнулась, чуть не упав от толчка, схватилась рукой за холодный железный поручень, и это прикосновение так и пронизало ее всю — будто железо было сковано морозом и она не ладонью, сердцем коснулась его!
По той причине, что Оксен был вдовцом, он не затевал пышной свадьбы, не приглашал полный дом гостей — этого не полагалось. За свадебный стол сели только отец Виталий с Таниной сестрой Зинаидой, Оксеновы сыновья, сестра и дальний родственник Михайло Гайдук с женой Марфой.
Гайдук тоже считался кулаком, как и Оксен. Только у Оксена отрезали землю и забрали коней, а Гайдука еще и выселили в халупу, что стояла на краю села, подставляя свои полуобвалившиеся стены всем ветрам.
До войны в этой халупе жила одинокая женщина, девка — не девка, вдова — не вдова. Принимала проезжих на ночь, не чуждалась и мужчин из своего села — и не раз вылетали стекла в этой хате, не одна женщина таскала за пышные косы злую разлучницу, которая посмела пригласить на ночь ее мужа, самим господом богом отданного ей, законной жене, таскала и кричала на все село, проклиная чрезмерно хлебосольную молодицу. Проклинала ее вся женская половина села, а мужчины только помалкивали, потому как не один тайком забегал попробовать этого сладкого меду, без которого и жизнь не в жизнь.
В гражданскую Марина — так звали эту молодицу — бросила осточертевшую хату, оседлала коня, пристегнула к своему крутому бедру саблю да и начала носиться по широким украинским степям с атаманом Волком — одним из тех многочисленных «батьков», что плодились, как поганые грибы, на залитой кровью украинской земле.
