Люба всегда ныла и жаловалась, окружающий мир раздражал ее, перед ней все были виноваты, у нее часто просили прощения. Еще она много и серьезно занималась, была на хорошем счету везде, где бы ни училась, начиная с детского сада, любила вкусно поесть, и у нее никогда не хватало ни сил, ни времени на домашнюю работу. Она считала себя созданной для высокой науки, мечтала о головокружительной карьере и отчисление с искусствоведческого восприняла как крушение всей жизни. Вынужденная смена продуманной и хорошо отлаженной программы выбила ее из колеи настолько, что она даже заболела, и уж никак не могла разделять непонятную радость и веселье младшей сестры.
И Верочка и мать в последнее время очень раздражали ее: они жили какой-то непонятной жизнью, ходили на свои дурацкие собрания, притаскивали в дом опасную литературу, ни капли не заботясь о ней, Любе. А ведь ей предстояло подняться высоко по иерархической лестнице, стать, может быть, ректором родной академии и, если повезет, перебраться в Москву.
Все рухнуло в одночасье, и напрасно она пыталась объяснить в деканате, а потом и в Большом доме, что никакого отношения к делам матери и сестры не имеет, что осуждает их и готова публично заклеймить их действия позором – ей никто не поверил! Теперь придется прозябать на этом острове, и прощай, намеченная жизнь! Правда, Любочка набрала с собой большое количество книг и решила, что ни за что не станет работать вместе со всеми, а будет заниматься, но это служило плохим утешением.
Подводу трясло, и Любочка почти с ненавистью смотрела на свою жизнерадостную младшую сестру, о чем-то весело щебетавшую с Костей.
Проснулась Люська, и подводы остановили, все кинулись к ней, и Дина Алексеевна, бережно подняв на руки девочку, вдруг прижала ее к себе и заплакала. Решено было сделать привал. У Катерины и у Артемьича в термосах сохранился чай, и напоили сначала детей, а потом разделили остатки. Костя обнаружил совсем рядом источник с прозрачной, голубоватой водой. Все стали набирать воду, кто-то сделал предположение, что эта вода – святая. Когда снег пошел сильнее, уже успели отдохнуть и двинулись дальше.
Остаток пути прошел более весело, люди оживились, переговаривались между собой. Федька подошел к Борюсику и стараясь, чтобы его никто не слышал, произнес задумчиво:
– И с чего это музею вдруг понадобилось снабжать нас техникой, не могу понять.
Борис Петрович вздрогнул от неожиданного вопроса, не зная, что ответить, но его выручила Татьяна.
– Смотрите, смотрите! – кричала она, указывая рукой вперед. – Башенка! Мы пришли!
У Люськи даже закружилась голова от восторга: огромная лестница вела вверх, в самое небо, и где-то там, за полуоблетевшими кронами деревьев, виднелись прозрачные купола.
– Вот он, Люсенька, монастырь, – говорила между тем крестная. – Запомни свое первое впечатление, оно всегда самое верное, и как бы потом ни сложилось, – крестная тяжело вздохнула, – всегда неси его вот здесь, – и Татьяна дотронулась рукой до Люськиной груди.
Ох, как она была права! Энтузиазм покинул даже самых больших оптимистов, когда, тяжело дыша и причитая на каждом шагу, одноногий инвалид, от которого крепко несло самогонкой, отпер ржавый «амбарный» замок и впустил путников в один из бывших монашеских корпусов. Первое, что бросилось в глаза прибывшим – нецензурная брань и фривольные рисунки, которыми щедро были разукрашены стены всех помещений от пола до потолка. Эти цветовые пятна были единственными, все остальное – голый кирпич, обвалившиеся перекрытия, прогнившие доски полов. Дело в том, что до Великой Отечественной войны в монастыре размещалась школа боцманов с ротой шестнадцати-восемнадцатилетних юнг, овладевавших здесь азами мореходного искусства. Советская закваска сделала свое дело, и молодые люди щедро одарили монастырское здание собственной наскальной живописью. Писали, видимо, имевшейся в большом количестве масляной краской, ни в чем не ограничивая фантазию и молодой задор, но эта же краска во многих местах сохранила стены, не дала им разрушиться. Теперь перед новыми обитателями стояла одна из первоочередных задач – как-нибудь избавиться от назойливых изображений.
Вещи были занесены и аккуратно составлены в один угол, и женщины, возглавляемые Диной Алексеевной, принялись за уборку. Под руководством старшего из мальчиков – Андрея – Ваня и Сергей наломали и связали замечательные веники. Их работа была высоко оценена Артемьичем, и теперь, раскрасневшиеся и довольные, ребята требовали от старших новых заданий. Игорь Сергеевич собрал мужчин, и они, посовещавшись, ушли куда-то, а когда вернулись, у каждого в руках были большие охапки сена.
– Зачем это? – спросила Любочка.
– А спать ты, милая, на чем собираешься? – и Артемьич довольно потер руки. – Нам еще обещали полотняные наматрасники – мешки, иначе говоря. Мы набьем их сеном, а уж наверх – все ваши пожитки. Зима, знаешь ли, здесь холодная, отопления нет, так что привыкай.
