Главный прошел по коридору с портфелем, остановился было: «Как очерк?..» Но проскочил мимо его шофер, вертя на пальце ключи, и главный бросился клифту, крикнув: «Давай, Юра!..»
Измаранный и переклеенный очерк о Федоре Григорьевиче Юрий Иванович положил в машбюро в папку «на машинку», вместе с распиской на шоколад. Вернулся к себе, сидел, навалившись на стену, без сил, без единой мысли в голове. Пуста нагретая, как оранжерея, пластина здания. Стена подрагивала: внизу, в цехах, подключенные к отсосам, к вытяжным шкафам вентиляторы гнали воздух с пылью, с летучими составными красок, с мелкой дисперсной взвесью окиси свинца. На итальянской машине «Маринони» в свисте, со скоростью тысячи оттисков в минуту, мчала под барабан тугая, взблескивающая бумажная лента, коснись — отхватит руку.
И печально, и сладко идти одному по улочке-преддверию, пуста была она, вечером становилась будто русло обмелевшей речки. Утром по пути на работу Юрий Иванович не видит улицы, его несет, гонит, он безотчетно ловит в ее глубине вспышки стеклянных издательских дверей, а улица как стерта светом. Сейчас, в ранних сумерках, обнажилось в улице множество выступающих частей, отяжелевших, подпруженных тенями; они, должно быть, по законам ассоциативности, были связаны с пережитым Юрием Ивановичем, как бы вобрали в себя им нажитое, каждая частица улицы — свое. Происходило что-то сходное с процессом образования конкреций на океанском дне в результате вымирания морских организмов. Канализационный люк был связан с памятью о свободе детства и одновременно действовал на него смиряюще, очевидно, вид чугунной печати на тротуаре был связан с мыслью о закованности жизни взрослого человека. Щель между домами с втиснутой в нее водосточной трубой была полна сырым дремотным воздухом, в нем роилось относящееся к ветшающей «Весте», к прошлым и будущим походам, и отсюда к Грише, к Лене, к Васе, к Эрнсту. Выступающая над крышами пятиэтажки кирпичная плоскость брандмауэра обвешана мыслями о доме, чувствованиями, памятью о болезнях детей, о своем родительском бессилии и минутных отреченьях, когда он видел в детях враждебные ему черты матери.
В Москве Антонина Сергеевна остановилась у Веры Петровны. Улещенная, закормленная, с подаренной брошью на платье, она была помещена в угловую комнату, чуть тесноватую от снесенной сюда мебели, — в прочих комнатах заканчивался ремонт. Свое давнее предложение остановиться у нее Вера Петровна подтвердила в телефонном разговоре. Антонина Сергеевна приехала по служебным делам, предстояло оформить дар Веры Петровны Уваровску: сорок шесть полотен мариниста, а вторым делом — обойти столичные инстанции с ходатайством Уваровского райисполкома о присвоении районной библиотеке имени своего знаменитого земляка-художника.
На второй день своей московской жизни она отправилась искать Колю.
Тихой улочкой она прошла к двухэтажному дому, поднялась по лестнице, старой, с просевшими каменными ступеньками. Дверь квартиры на втором этаже полуоткрыта. Выставив руки, она прошла темный коридор, свернула к кухне. Мутные окна, протертый линолеум, темные веревки под потолком. Толкнула дверь прикухонной комнатушки, вошла. Присела на край тахты, застеленной старым пледом, купленным ею для Коли лет двенадцать назад. Убогая комнатка, последняя в цепи Колиных обменов, где первой стояла однокомнатная квартира на Соколе, всегда солнечная, полная воздуха, с деревьями под окнами.
Надо бы полы помыть в комнатушке, но где воды взять? Отключена вода, ведь дом под снос, все отключено. Поискала веник, вытащила сумку с надписью «Спорт» и аэрофлотским картонным жетоном на нитке. Вон это кто живет у Коли — Полковников. То-то он выспрашивал Колин адрес.
Дальше пошло складно: легко добралась до белого, сквозного редакционного здания, Юрий Иванович сам объявился, не пришлось искать, он шел на нее по коридору своей взлетающей походкой, она с детства помнила его походку с носка на носок, так, что взлетали и опадали его бриджи — так в начале пятидесятых годов называли сатиновые штаны с широченными штанинами, стянутыми у щиколотки резинками.
Коля здоров, сказал Юрий Иванович. Отлучился. Скоро позвонит. Она улыбнулась грустно, понимая, куда отлучился Коля, благодарная Юрию Ивановичу за то, что Коля при нем, и одновременно желая и не смея просить в словах терпеть Колю, не сгонять с этажей этого белого, сквозного, будто теплоход, здания, ведь «согнать» означало для Коли очутиться в брошенном доме, затем на уваровском кладбище, под вековыми соснами, на горе, нагруженной гробами.
Коля позвонил, называл ее «сестренка». Уговорились встретиться на Арбатской площади.
Она поехала на метро. На Арбатской площади ее встречал Коля. Он показался ей великолепным, в своем свободном песочном костюме. Коля был подстрижен, свеже пах одеколоном, лишь слегка, когда он говорил, аромат одеколона перешибал запах винца.
