Всего за сорок дней до победы погиб старший лейтенант Владимир Коркин. Пуля, оборвавшая его жизнь, и сегодня несет горе в дом солдата Великой Отечественной войны. Не сбылись его планы, не родился его сын и никогда не родятся его внуки… Тема нравственного долга выживших, вернувшихся с войны перед павшими товарищами лежит в основе романа.
Где погибшие? Там же, где нерожденные.
Его убили на исходе марта. На крышу блиндажа шлепалась капель, вязкий сумрак продавливался сквозь тыльное окошко. Снег с полей почти сошел, серея расталыми пятнами, и это были чужие поля, мелко нарезанные, оплетенные чужой проволокой на раскоряченных столбах. За такой столбик он и зацепился, когда прибежал к залегшим ротам. Поле шло под уклон двадцатидвухлетней жизни, ниспадая к деревушке с чужим названием Визендорф — значительный опорный пункт противника: два моста, перекресток дорог, стратегическая автострада (так говорила карта), завершающий пункт его жизни: обелиск, газон, полевые цветы по субботам (так говорила судьба). А низкие, затисканные ветром тучи придавливали людей, земля тянула и звала к себе, всасывала сапоги, и пулеметы били взахлеб из каменных сараев (такова была реальность войны). Роты залегли, танков раскисшее поле не принимало, а может, их и не было под рукой. Пошла война на износ, и, верно, следовало совершить обходной маневр. Но времени не было. К тому же чужая деревушка, если, повторяю, судить о ней по карте, оказалась весьма важным пунктом, за которым должен был раскрыться желанный оперативный простор с парадным шествием войск. Карта же была расстелена перед генералом, и сумеречный свет падал на нее из амбразуры, освещая синие полукружия и вонзающиеся в них красные стрелы. Синие полукружия — это были вражеские окопы, пулеметы, немецкие солдаты у тех пулеметов, а люди на раскисшей земле были красные стрелы. Продрогшие, вжавшиеся в снег, уже не на карте, а в натуре, они были похожи на поваленные снопы или обрубки древесных стволов — и многие уже не двигались. И тогда генерал, глянув в амбразуру, из которой поле смотрелось слишком далеким, чтобы различить на нем недвижные человеческие снопы, да и сама деревушка, окутанная дымами разрывов, едва угадывалась на горизонте, — тогда генерал, молодой, жизнерадостный, решительный, но сейчас раздраженный тем, что так плохо видит в тумане и не может понять, где противник, а где свои, сердито постучал пальцем по красной стреле, нацеленной в центр Визендорфа. Ему тотчас подали трубку полевого телефона, и генерал произнес несколько решительных слов, смысл которых был один: взять! и как можно скорее! Команда пошла из блиндажа в блиндаж по цепочке: генерал — полковник — подполковник — майор; с каждым разом слова становились все более безудержными, пока майор не закричал на капитана: «Почему роты лежат, мать твою?..» В этот момент отлаженный военный механизм отказал: осколок мины перебил кабель. Телефон не ответил. С неуспевшим остыть от ярости лицом майор повернулся к своим и рявкнул: «Иди! Чтоб они (три слова не для печати) немедленно поднялись и взяли!»
