Когда журналиста Кристофера Фицроя обвиняют в убийстве, он вынужден начать собственное расследование. Но что если избежав людского правосудия, он станет жертвой мистических сил, прибывших из Ада?
— Признавайся, Фицрой! Это ты убил Джонса!
Джеймс Райт, грузный немолодой коп с квадратным оплывшим лицом и мясистым носом, хватил ладонью по столу, заставив меня подскочить на месте.
— Признайся, иначе «техасский коктейль» тебе обеспечен, — зевнув, повторил его более молодой напарник, чернокожий Дэвид Грув.
Они мариновали меня уже битый час. И комната для допросов с её голыми, выкрашенными в болотный цвет стенами без окон вызывала у меня приступ клаустрофобии.
— Я уже сто раз сказал, что не убивал этого ублюдка!
— Вот-вот! Именно, что ублюдка. Сам признаешь, что Джонса ты ненавидел и у тебя был мотив, — удовлетворённо заметил Райт.
— Думаю, мотив убить Джонса был у всех присутствующих на этом проклятом вечере, — возразил я.
— Ага. Но только ты тиснул о Джонсе пару статеек, из-за которых попал под суд за клевету. Не так ли, Фицрой? — с ядовитым сарказмом поинтересовался Грув.
— Детективы, я вам говорю, вы взяли не того. Ищите лучше…
— Куда уж лучше, — перебил меня Райт. — У тебя нет алиби, есть мотив и возможность. Ты первым обнаружил труп.
— Какая возможность, детектив? По-вашему, я пришёл на эту вечеринку с огромными клещами, которыми вырвал сердце у Джонса? Вы видели дырищу в его груди?
— Ты слышал, Дэвид? — Райт повернулся к напарнику: — Фицрой уже признался, чем убил Джонса. Надо искать клещи. Он спрятал их где-то в доме. Вначале придушил. Галстуком. Потом вырвал сердце.
— Идиотизм! Я просто предположил! И я не уверен, что это клещи! Это вообще невесть что! — я старался не впасть в отчаянье, но копы давили и давили на меня. — И если бы его задушили, то столько кровищи не было бы! И на кой черт душить собственным галстуком? Я просто оставил его на перилах.
— Ты смотри, какой он умный, — ухмыльнулся Грув. — А скажи-ка, Фицрой, зачем ты вообще снимал галстук? Тебе было слишком жарко?
Мне осточертел этот разговор. Сложив руки на груди, я откинулся на спинку стула и замолчал.
Никогда бы не подумал, что из-за этого проклятого галстука попаду под подозрение в убийстве, и мне будет угрожать смертная казнь. Когда мой редактор Сэмюэль Мартин предложил мне взять интервью у Альфреда Джонса, который собрался баллотироваться в губернаторы от республиканцев, я подумал, что это идиотская шутка. Я написал цикл статей о махинациях фармацевтической компании, владельцем которой был Джонс. Они продавали просроченную вакцину от гриппа. Люди делали прививку, считая, что это защитит их. Я сумел найти факты о гибели двенадцати детей и нескольких взрослых из-за некачественной вакцины. Но компания тут же подала в суд на наш журнал и, естественно, выиграла дело. Нам присудили огромный штраф. Это не разорило нашего издателя, но сильно подорвало мою репутацию. Кроме того, раньше я был женат на племяннице Джонса, Элизабет, и дядя сделал все, чтобы разрушить брак Лиз с таким голодранцем с левацкими взглядами, как я.
Но Сэм дал понять, если откажусь брать интервью — вылечу из журнала в два счета. Я вынужден был согласиться. И отправился в гости к Джонсу, в его особняк на самой окраине Долины, рядом со скалистой грядой, за которой начинался лес. Это место старожилы за глаза зовут «Логово забытых». Почему будущий губернатор решил устроить встречу с прессой в таком Богом забытом месте, я не понимал.
Погода была омерзительная. По сизому небу ползли тучи, напоминавшие изъеденные молью овечьи шкуры. Проглядывал диск полной луны, смахивающей на засохший, проеденный в нескольких местах крысами сыр. В гараже меня поджидал побитый жизнью «форд». Когда я вырулил на проезжую часть, по крыше противно застучали капли дождя. Даже в солнечной Калифорнии ливень может стать настоящим бедствием.
В задумчивости я чуть не пролетел мимо двухэтажного здания в стиле неоклассицизма из темно-серого кирпича — унылого, с высокими, закрытыми ажурными решётками, узкими окнами. Припарковав машину в пристройке рядом с домом, я направился к украшенному колоннами входу. По краям его, словно часовые, вытянулись зелёные туи.
Я прошёл в фойе, остановился около высокого зеркала в старинной позолоченной оправе. Усмехнулся отражению, поправив мерзкий ядовито-зелёный галстук.
Интерьер особняка с тех пор, как я видел его в последний раз, не изменился. Длинное фойе со стенами, обитыми голубоватым, чуть пожелтевшим от времени шёлком в мелких розах. Слева — дверь в просторную столовую, справа — в библиотеку. В нишах — копии древнегреческих статуй. На стенах в широких рамах картины со сценами охоты, пейзажи.
