И да, одна вещь, не совсем про живот, но все ещё про жизнь. Через пару недель после того вечера, когда меня впервые ударили в солнечное сплетение, я поднялась с кровати, потянулась и услышала щелчок. Будто кто-то повернул ключ в замке. Я не могла пошевелиться. Не могла дотянуться до трубки, вызвать скорую, не могла опустить даже начавшие затекать руки. И еле-еле могла вдохнуть. У меня было два сломанных ребра и одно треснутое. А в то утро стало три сломанных.
Все это – вещи, которые легко понять, объяснить и измерить. А как измерить боль от трещины в моей душе? Я боюсь, что в следующий раз, когда я потянусь к человеку, она щелкнет, будто ключ в замке, и сломается.
Я понимаю, Ваша честь, это не совсем то, что от меня ожидали услышать. Но это то, что я должна была сказать. Теперь вернемся к тому, что и так есть на бумаге, к тому, что было проговорено уже тысячу раз: я хорошо помню из ста восьмидесяти минут, на протяжении которых этот человек пытался убедить меня в том, что я вещь. Он убедил себя, но не меня. Потому я и выжила. Задавайте ваши вопросы.
Я нарисую тебя переливами аквамарина, запахом масла и звуками первой октавы. Дыши и вдыхай, потанцуй со мной, может, ты вспомнишь, как было в наши семнадцать.
Вниз по ступеням звонко покатился стеклянный шар. Там, в конце лестницы, его ждет то же, что и всех нас.
Тогда ты увидела это во мне. Поняла, что друг друга стоим. Испугалась, дрогнула, захотела домой, а запрыгнула почему-то в плацкартный вагон до Сибири. Тогда я не понял, зачем.
Леса ты не боялась. Про избушку помню. И твой дрожащий силуэт, тень от свечей, в окне. Я сидел под корягой в дождь, а ты думала, я не знаю. Из меня не худший охотник, да и ты не худшая жертва.
Я многому удивлялся в тебе. И странной тяге к земле, и этой неразделенной, непонятной тогда радости уединения – я вообще не мог быть один, разве что когда писал стихи. И этому тяжелому, кислому, обжигающему ноздри запаху из термоса, и тому, как ты пила из него, будто там была вода. Тогда я многому удивлялся в тебе. А потом открыл еще больше в себе.
Я делаю шаг навстречу, ты вновь отступаешь назад. Линзы тебе не идут. Голубой неестественен в раме из смуглой оливковой кожи. С янтарными было лучше. Теперь ты совсем не змея. Печально. Не то, что я.
В воздухе пахло морем.
Это всё, что я помню о своём детстве: безжалостное южное солнце, отвратительный, рыбный запах моря и крики чаек-стервятников.
А, может быть, всё было совсем иначе.
Может, это была зима. Вечная. Воздух сухой – вдыхаешь, и он впитывает всю влагу в твоих лёгких, они сжимаются, скручиваются и колют, как привычно колет твоё лицо.
Если бы я что-то помнила о своём детстве, я бы обязательно рассказала.
Но я не помню.
Иногда мне видятся вещи, которых просто не может быть на этом свете.
Люди, летающие по небесам быстрее птиц и самолётов. Чудные звери, по форме своей схожие с осьминогами, но передвигающиеся в отличие от них по суше. Огромные, не представить себе, космические тела, проходящие друг от друга на расстоянии столь малом, что не разглядеть и не измерить. Раскалённые металлы, непрестанно движущиеся в центре земли.
Мой отец. Живой.
Солнце, как тлеющая сигарета, проплавившее дыру в небе.
– Неправильно ты, Валя, к съемщикам своим относишься. Вот мои – тихие-тихие, убираются – ни пылинки, разговаривают уважительно. Хотя обычная молодежь, ничем не лучше твоих. Ты просто их распустила, вот и все.
– А что я не так делаю?
– Сучата.
– Что?
– Су-ча-та. Всегда, когда думаешь им что-то сказать, прибавляй мысленно "сучата". Если хорошо звучит – говори, а плохо – меняй!
– Я как-то даже не знаю…
– Да давай попробуем. Вот что ты им обычно говоришь, когда за деньгами приходишь?
– Ну, добрый вечер, например, говорю.
– Добрый вечер – неплохо, но тут надо с нужной интонацией. Я обычно говорю так: здравствуйте, как у вас дела здесь? И все это, конечно, с сучатами в голове. Ну что ты краснеешь! Не в церкви, ей-богу.
– Как-то неправильно это. Они же хорошие ребята, молодые просто, ещё не привыкли.
– Так пусть привыкают! Валя, ты им только поможешь! Поймут, как жизнь устроена, что не всякий под их дудку плясать будет, а что и самому надо уметь, где надо, прогнуться! Ты дурного ничего не делаешь: даже вслух их не ругаешь. А уважение, Валя, через страх достигается. И немножечко через любовь. Я так своего мужа выдрессировала, шелковый! И всего одно слово – и то в голове!
В третьем родильном у дверей реанимации на полу сидела женщина. Касаясь ладонью холодного непрозрачного стекла, другой ладонью она прикрывала кроваво-красный цветок на сорочке – разошлись швы. Но сейчас не до этого.
Никому не было до нее дела. Здесь таких, как она, по четыре штуки в неделю. Здесь таких, как она, укалывают морфием, перевязывают и передают на руки родственникам, если они, конечно, есть. Здесь их не слушают, поскольку их слова – яд, поскольку они надеются на чудо, а чудес не бывает.
