-- Признаю, -- грустно сказал Асеро. Утренняя бодрость куда-то ушла. Вместо неё теперь была горечь позора. Для старейшины признать сейчас его невиновным -- это потерять ещё одного сына... Скорее всего он предпочтёт быть слепым. Кроме того, он банально боится семейки Большого Камня, а те предпочитают повесить его во многом его руками. Ведь их-то корысть тут понятна... Петля на виселице раскачивалась под ветром весьма зловеще... -- Признаю. Я должен был раньше выслать англичан из страны, я давно понял, что они враги и хищно зарятся на богатства Тавантисуйю. Я думал поставить перед носящими льяуту этот вопрос ребром, но не успел... Но братья мои, разве я мало наказан за эту ошибку? Разве я не лишился всего, чем дорожил? Я дорожил своей честью и добрым именем, и теперь я опозорен клеветой и обесчещен пытками. Но ещё горше мне от того, что я больше жизни любил свою родину, и теперь могу увидеть её гибель. Мне горько от того, что все мои труды пошли прахом. Горько от того, что мерзавцы убивали, пытали и всячески издевались над близкими мне людьми. Если вы считаете, что я недостаточно поплатился за мою вину -- что же, я готов искупить её кровью, но в боях! Я не заслужил позор виселицы!
-- Что доказывают твои уверения? Это лишь пустые слова.
-- Хорошо, Дверной Косяк, скажи мне, часто ли тебе приходилось слышать от сыновей, будто бы я занимаюсь чем-то дурным?
-- Как будто не знаешь, что у твоей охраны был пунктик в уставе -- не разглашать твои семейные дела. И лишь недавно стало можно говорить свободно. Но сам этот пункт красноречивее всех слов.
-- Я не скрывал от народа ничего преступного, -- ответил Асеро. -- Ну почему вы так уверены, что если я что-то не хотел делать поводом для публичных обсуждений, то это непременно пьяные оргии и бессудные расправы?
-- Голубчик, не принимай меня за младенца, -- хитро улыбнулся старейшина, -- ну какие секреты могут быть у мужчины? Ну, все у нас временами погуливают, а значит, и ты должен делать это с размахом, достойным твоего сана.
-- Скажите, а пытать, убивать и насиловать вам тут тоже хочется, раз вы так уверены, что это должен делать я? -- ошарашенно спросил Асеро.
-- Нет, о таком мы до недавнего времени и не подозревали. Но ведь написали же в газете... Как же не верить этому? Впрочем, и простому смертному порой хочется расправиться с врагом, но он не имеет такой власти, а ты имеешь. И если это ложь, тогда скажи, почему моя дочь пропала?
-- Разве вы не знаете, что в день переворота почти всех амаута и дев солнца захватили в плен и часть из них отдали в рабство? Так что могу только посоветовать попробовать поискать её на рабовладельческих рынках.
-- Но рынки-то за границей, как я туда...
-- Да в том-то и дело что нет! Неужели до вас не дошла новость? В Куско людей продают уже в открытую! Женщины и дети, состоявшие в родстве с инками и захваченные качестве добычи при погромах, пошли с молотка! -- вскричал Асеро. -- Или вы не понимаете, насколько всё серьёзно?! Да съездите кто-нибудь в столицу и убедитесь, что ли!
Какой-то человек из толпы сказал:
-- Верно, рабство ввели. Я слышал, что жён и дочерей инков решено таким образом наказать... На остальных это вроде не распространяется!
-- Смешно слышать такие оправдания! Вы что, думаете, этим рабство и ограничится? И что ваших женщин не могут захватить при разбое? Если кому-то можно иметь рабов, то участь стать рабом грозит каждому! А в Куско пытались продавать и совсем уж малышей...
-- Ну, ведь потом всё войдёт в нормальное русло...
-- А что значит -- нормальное русло? Допустим, прямой разбой и грабёж прекратится, конечно, но в мирной жизни вы неизбежно наделаете долгов, -- мрачно сказал Асеро, -- отдавать который вам придётся своими дочерьми в том числе... Было бы смешно, если бы не было так горько. Люди, которые обвиняют меня в растлении девиц, сами законно разрешают совершать над ними насилие. Ведь ясно же, что молодые красивые рабыни нужны не только для того, чтобы прясть и готовить еду. И неужели вам кажется справедливым, что ни в чём не повинных девушек и женщин отдают в рабство? Только за то, что они были жёнами и дочерями инков?
-- Да нет, это, конечно, безобразие, -- сказал старейшина, -- только вот тебя это никак не оправдывает.