Очутившись в доме, я тут же заперлась на задвижку, но приливы безотчетного ужаса не оставляли меня. Понимая, что надо лечь в постель прежде, чем мама и Ба придут из другой комнаты, я быстренько стянула с себя грязную одежду, вывернув все наизнанку, счистила с себя грязь, надела ночную рубашку и залезла в уютную постель.
Некоторое время я лежала не шелохнувшись, не позволяя себе ни о чем задумываться. Но скоро, помимо воли, перед глазами моими, как привидения, снова всплыли эти горящие огоньки, и меня опять пронзила дрожь, которую я не могла унять до самого рассвета, когда забылась беспокойным сном.
– Что с тобой, Кэсси, девочка моя? – спросила Ба, подбрасывая в печку три сухих сосновых полена, чтобы оживить заснувший к утру огонь. – Ты совсем завозилась, никак не взобьешь это несчастное масло. – Что с тобой?
– Ничего, – пробормотала я.
– Ничего? – Ба обернулась и посмотрела мне прямо в лицо. – Бродишь туда-сюда всю последнюю неделю как в воду опущенная, словно у тебя коклюш, воспаление легких и корь – все разом.
Я тяжело вздохнула, продолжая взбивать масло.
Ба протянула руку и пощупала мне. лоб, потом щеки. Нахмурилась, но тут же убрала руку, так как в кухню вошла мама.
– Мэри, пощупай лоб девочки, – сказала она. – У нее нет жара?
Мама взяла в ладони мое лицо.
– Ты не больна, Кэсси?
– Нет, ма.
– Как ты себя чувствуешь?
– Хорошо, – ответила я, продолжая взбивать масло.
Мама с таким же озабоченным видом, что и бабушка, вгляделась в меня, и тонкая морщинка набежала у нее над бровями.
– Кэсси, – спросила она мягко, пристально глядя на меня темными глазами, – ты ничего не хочешь мне сказать?
Я уже готова была выпалить ей всю правду насчет автобуса и насчет этих людей в ночи, но тут же вспомнила клятву, которую велел нам дать Стейси после того, как я рассказала ему, Кристоферу-Джону и Малышу про цепочку огней, и вместо этого ответила:
– Нет, мама, – и продолжала сбивать масло.
Мама вдруг ухватилась за ручку маслобойки, стараясь встретиться со мной взглядом. Внимательно поглядев на меня, она хотела было о чем-то спросить, но потом вопрос отпал, она отпустила ручку и подняла крышку маслобойки.
– Похоже, готово, – сказала она и вздохнула. – Вылови масло, как я учила, и ополосни его. А я постерегу молоко.
Я выудила масло, переложила его с крышки маслобойки на тарелку и прошла через занавешенную дверь в маленькую посудную позади кухни, чтобы достать формовку для масла. Она стояла на верхней полке под другими блюдами, и мне пришлось встать на табурет, чтобы дотянуться до нее. Пока я ее доставала, я услышала, как мама и бабушка взволнованными голосами переговариваются за занавеской.
– Мэри, а все-таки с девочкой что-то неладно.
– Но она не больна, мама.
– Разные бывают болезни. Она уже больше недели не ест толком. И спит плохо, беспокойно. Что-то бормочет во сне всю ночь. Не идет играть, как всегда, на улицу, предпочитает сидеть дома и помогать нам. Сама знаешь, на нее это не похоже.
Минута молчания, потом мама прошептала чуть слышно:
– Вы думаете… неужели вы думаете, мама, что она могла видеть их?
– О господи, надеюсь, нет, дитя мое, – воскликнула Ба. – Я заглянула в комнату как раз когда они проехали. Она крепко спала. Не могла она видеть этих дьяволов. И мальчики тоже.
Мама вздохнула.
– Но мальчики, мальчики тоже не в себе. Слишком тихие, все трое.
Сейчас суббота, утро, а они тише церковной мыши. Не нравится мне это.
Я не могу избавиться от чувства, что что-то надо с этим делать, Кэсси!
От неожиданности я потеряла равновесие и полетела вниз головой с высокого табурета вместе с формовкой для масла. Ужасно глупо.
– Ты ушиблась, Кэсси? – спросила мама, оказываясь около меня.
– Нет, ма, – промямлила я, чувствуя себя ужасно неловко, готовая заплакать.
Но я знала, что, если позволю себе пустить слезы, мамино подозрение, что что-то не так, укрепится, так как я никогда не плакала из-за таких пустяков, как ушиб. Да я вообще редко плакала.
Поэтому, вместо того чтобы заплакать, я быстренько вскочила и принялась собирать осколки разбитой формовки.
– Ой, прости, пожалуйста, ма, – сказала я.
– Пустяки, – сказала мама, помогая мне.
Когда мы подмели мелкие осколочки длинным соломенным веником, мама сказала:
– Оставь масло, Кэсси, и ступай в дом к мальчикам.
– Но, мама…
– Я закончу с маслом. А ты иди, делай, что я сказала.
Я вопросительно поглядела на маму, ломая голову: неужели она догадывается, что мы натворили? Потом присоединилась к мальчикам, которые сидели, ничего не делая, у огня и безучастно слушали, что говорит Т. Дж.
