I love Dick полностью

Во время воркшопа Ричарда Шехнера «Аборигенное время сновидений» в Вашингтоне мы с ним единственные из группы просыпались до восхода солнца. Мы пили кофе, по очереди читали «Пост» и «Нью-Йорк Таймс», обсуждали политику и события в мире. Как и у нас с тобой, у Ричарда были какие-то политические ценности, а в той группе за новостями следила только я. Я была Серьезной Девушкой, зажатой интроверткой, бегущей в библиотеку за книгами об аборигенах, – слишком глупая, чтобы понять, что аборигены были вообще ни при чем.

Ричарду вроде бы нравились наши беседы о Брехте, Альтюссере и Андре Горце, но потом он настроил всю группу против меня, потому что я слишком много умничала и вела себя как пацан. И разве все эти страстные интересы и убеждения не были способом просто отвлечь внимание от куда более важной правды – от моей пизды? Я была невинным внегендерным фриком, потому что в отличие от Лайзы Мартин (та была такой телкой, что отказывалась снимать каблуки даже на кундалини-йоге) не научилась приплетать секс к чему угодно.

И вот в Ночь Опасного Путешествия я отправилась в центр и разделась в стриптиз-клубе. Давай-давай-крутись. В ту же ночь Марша Пибоди – шизофреничка с лишним весом из пригорода, которую Ричард взял в группу, потому что шизофрения, как «Аборигенное время сновидений», разбивает континуум на пространство и время, – решила слезть с таблеток. Ричард провел Ночь Опасного Путешествия на футбольном поле за раздевалками, где ему делала минет Мария Каллоуэй. Мария не входила в состав нашей группы. Она приехала аж из Нью-Йорка, чтобы учиться у Ричарда Шехнера, но ее перевели в воркшоп Леа о Теле/Звуке, потому что она была «недостаточно хорошей» перформансисткой. На следующий день Марша исчезла, и никто больше ее не видел, да никому и не было дела. Ричард настойчиво советовал нам с Лайзой вместе работать в Нью-Йорке. Я отказалась от своей дешевой квартиры, переехала в Лайзин лофт в Трайбеке и несколько ночей в неделю танцевала стриптиз, чтобы оплачивать аренду ее квартиры. Я изучала разлом между мыслью и сексом, ну или мне так казалось, позволяя юристам нюхать мою киску, пока я говорила. Так продолжалось несколько лет, и, Дик, в среду ночью я проснулась, оттого что поняла: ты прав. Мужчины и правда все еще разрушают женские жизни. Смогу ли я, теперь уже сорокалетняя, отомстить за призрака юной себя?

Видеть себя такой, какой ты была десять лет назад, и правда очень странно.

В четверг днем я отправилась в студию «Фильм/Видео Артс» на Бродвее, чтобы переписать видеокассету с «Чтениями из дневников Хуго Балля», моего перформанса, с которым я выступала в 1983 году.

Хотя Балль вошел в историю как человек, «придумавший» дадаизм в Цюрихском ночном клубе «Кабаре Вольтер» в 1916 году, он занимался искусством всего лишь два неполных года. Остальные года были суетными, беспорядочными. До того как умереть от рака желудка в сорок один, он успел побывать студентом театрального вуза, рабочим на фабрике, смотрителем в цирке, журналистом левацкого еженедельника и теологом-любителем, составляющим «иерархию ангелов». Балль и его спутница Эмми Хеннингс – актриса кабаре, кукольница, писательница и поэтесса – двадцать лет разъезжали по Швейцарии и Германии, отрекаясь от своих убеждений и пересматривая их. У них не было стабильного источника дохода. Они переезжали из одного европейского города в другой в надежде найти идеальное место, где они смогли бы осесть, дешево жить и спокойно работать. Они порвали с Тристаном Тцарой, потому что им был непонятен его карьеризм (зачем тратить всю жизнь на продвижение одной идеи?), и если бы не издание дневников Балля «Бегство из времени», следы их жизни, скорее всего, пропали бы навсегда.

Эмми Хеннингс написала это стихотворение в 1916 году, и, Дик, я была так рада в 1983-м, когда я и мои друзья жили в нью-йоркском Ист-Виллидже, открыть для себя людей вроде Балля и Хеннингс, которые творили, не заботясь о признании или карьерном росте.