I love Dick полностью

Девятого апреля 1995 года в Лос-Анджелесе я в последний раз виделась с Диком наедине. Мы решили прогуляться вдоль Лейк-авеню. Двадцатого апреля я позвонила ему с севера штата Нью-Йорк. Я была расстроена и жаждала развязки. Наш разговор был долгим и неприятным. Он спросил меня, почему я позволила себе быть такой уязвимой? Я что – мазохистка? Я ответила, что нет. “Разве ты не видишь? Все, что со мной случилось, случилось только потому, что я этого хотела“. Двадцать третьего апреля я встретилась с Джоном Ханхардтом, бывшим в то время куратором Музея Уитни, чтобы поговорить о моих фильмах. Я ожидала, что Джон предложит мне организовать показ, вместо этого он предпочел обсудить „провал” моих фильмов.

Шестого июня 1995 года я окончательно переехала в Лос-Анджелес.

Философ Людвиг Витгенштейн записал в своем дневнике: “Пойми или умри”.

В то лето я надеялась понять связь между тем, что Дик ошибочно считает меня “мазохисткой“, и приговором, который Джон Ханхардт вынес моим фильмам. Хотя оба мужчины считали мои работы отвратительными, они признали их „умными“ и „смелыми“. Я была уверена, что, как только мне удастся понять эту связь, я смогу с ее помощью объяснить, почему критики неверно истолковывают определенный тип женского искусства. „Только недавно я осознала, что на кону стою я сама“, – писала Диана ди Прима в „Революционных письмах“ в 1973 году. „Так как мы отвергли определенный тип критического языка, люди решили, что мы просто тупые”, – сказала гениальная Элис Нотли, когда я навещала ее в Париже. Почему женская уязвимость до сих пор приемлема только в том случае, когда она вызвана неврозом или личными переживаниями, когда она отсылает к самой себе? Почему люди до сих пор не понимают, когда мы используем уязвимость как философию, отстраненно?

Сегодня в “Барнс энд Ноубл“ я купила новую книгу Стива Эриксона. Аннотация, помещавшая его в рамки нового и исключительно мужского канона, задела меня. „Эриксон – ключевой игрок… – текст в „Вашингтон Пост“ заставляет вспомнить о Нормане Мейлере в пятидесятых, – там наверху, среди своих современников, Ричарда Пауэрса и Уильяма Воллманна, представителей поколения хаоса”.

“Дорогой Дик, – написала я в одном из многих писем, – то, что сейчас происходит у женщин, – самое интересное в мире, потому что об этом меньше всего сказано”».

Эль-Пасо-драйв

21 июня 1995 года

ДД,

это письмо летит к тебе из Игл-Рока в Лос-Анджелесе – до твоего дома всего сорок миль, но расстояние кажется огромным. Я приехала в Лос-Анджелес две недели назад, а такое ощущение, что прошла вечность. Настроение все время скачет: то чувство одиночества, то воодушевление, страх, амбициозность… Тебе известен тайный смысл этих билбордов с американскими горками, развешанных по всему городу? Слегка размытая черно-белая фотография людей на американских горках, а в центре – красный перечеркнутый круг, знак запрета? Кто знает: может, это какой-то паблик-арт. Если это попытка запугать, то она не очень удалась. В Нью-Йорке на Седьмой улице между Авеню Би и Си к строительным лесам прибит фанерный забор – вместо козырька над входом в притон. Кто-то приклеил туда плакат с двумя мужчинами в балахонах черного цвета: с пушками в руках они прислоняются к балконным перилам многоэтажки. Вот это правда страшно: действительность военного времени, схлестнувшаяся с футуристическим фильмом «новой волны» шестидесятых. Это вам не кино, будто сообщает плакат. Это Бейрут, и это серьезные ребята, как и весь бандитский мир. Когда идешь на восток в сторону этого плаката, глаза выделывают двойной кульбит – кажется, что изображение балкона выступает из здания, очень trompe-l’œil, но когда ты наконец разбираешься, что к чему, бронированная дверь уже позади.

Господи, ну надо же. Мне хочется говорить с тобой об искусстве, потому что мне кажется, что ты меня поймешь и что я понимаю искусство лучше тебя –

– Потому что мне хочется, чтобы меня ничего не сдерживало, когда я пишу. Писать тебе кажется какой-то высшей целью – миру очень не хватает неугнетенного женского письма. Я слила воедино свое личное безмолвие и угнетенность со всеобщим женским безмолвием и угнетенностью. Думаю, сам факт, что женщина говорит, показывает себя парадоксальной, необъяснимой, дерзкой, самодеструктивной и, самое главное, выставляет свою жизнь напоказ – вот где самое революционное явление в мире. Может, я и опоздала на двадцать лет, однако прозрения не всегда согласованы во времени со стилем.

Но на самом деле, Дик, мне хочется писать тебе иначе, потому что теперь иным стало все. Я часто думаю о тебе, ведь наши встречи в обществе неизбежны. Мы оба принадлежим лос-анджелесскому миру искусства, а он весьма невелик.