Бо́льшая часть роты, ушедшая с капитаном, двигалась над дорогой, а остальных повел Хищник. Мы пересекли глубокий овраг и, взобравшись по крутому склону, попали в жесткий и колючий низкий кустарник. Хищник и десятка два сержантов и солдат вырвались вперед, словно овчарки, боясь упустить добычу. Хищник повелительно махал нам рукой, чтобы мы не отставали. А мы и не отставали, потому что знали: озверев, они, чего доброго, и нас прикончат из автоматов.
Мы еще взбирались по склону, когда наверху затрещали пулеметы и автоматы, взорвались гранаты. Потом пулеметы и автоматы залаяли еще более остервенело, послышались крики. И вдруг лес онемел: ни выстрела, ни крика. У меня ноги подкосились, и я сел на мокрую землю.
— Иди, иди! — подтолкнул меня Бакырджия. — Что случилось, то случилось… Если не пойдем, нам хуже будет…
Мы взобрались на лесистый холм над Брацигово. Черный капитан уже собрал своих людей около старого, полуразрушенного дома, крытого черепицей. Среди кустов лежали окровавленные трупы. Сколько их было, не знаю. Я и смотреть не мог на них, а не то что подсчитывать. У самого дома сбились в кучу несколько обезоруженных партизан.
Потом уже стало известно, что произошло. Десяток партизан, отставших от своих товарищей после боя у Фотенской реки, пробрались к Брацигово. Они установили связь со своими товарищами из города, и те решили переодеть их в женскую одежду, чтобы затем провести и укрыть в своих домах. Но в то время когда партизаны в голом лесу дожидались, пока доставят одежду, предатель сообщил жандармерии об их местонахождении. На рассвете следующего дня они увидели, что окружены. Партизаны попытались вырваться из окружения. Но у них были всего две-три винтовки да горсть патронов против пулеметов и автоматов, и они не смогли прорваться. Бой продолжался минут двадцать…
Взятые в плен партизаны молчали. Глаза их, страшно увеличившиеся, тревожно поблескивали в провалившихся глазницах. Мне и сейчас становится не по себе, когда я вспоминаю их глаза.
— Связать и отвести к машинам! — приказал капитан.
Хищник и другие агенты стали связывать партизан. При этом их пинали, били по чему попало. Дошла очередь до крепкого парня со светлым лицом, одетого в форму лесничего. Стали спрашивать, кто он, откуда.
Парень молчал. Он не знал, отвечать ему или нет. Хищник схватил его за волосы, толкнул годовой вниз и ударил сапогом в лицо.
— Остановись, не бей его! — крикнул пожилой партизан и встал перед агентом. По его лицу, черному и худощавому, покатились слезы. — Это мой сын Андрей… Я его повел этой дорогой, и я буду отвечать за него.
Это был Петр Найчев Марджев, один из первых батакских партизан. Черный капитан довольно потер руки.
— Наконец-то ты нам попался! Мы тебя считали опасным партизанским вожаком, а ты… Страшно стало умереть героем…
Марджев тяжело вздохнул.
— У тебя есть сыновья, капитан?.. Даже зверь, почуяв кровь, не бросает своего детеныша, стремится его уберечь, а не то что человек. Отпустите парня на волю и развяжите мне руки, тогда увидите, какой я партизанский вожак…
Это привело карателей в бешенство, и они набросились на него. Марджев и ростом был невысок, не очень крепок на вид, к тому же еще исхудал, от него остались лишь кожа да кости, но держался он мужественно. Стиснув зубы, он не издал ни звука, не просил пощады, а каратели продолжали его бить, бить. Они повалили его на землю, били по голове. Все лицо его покрылось синяками, ему покалечили ноги. Сыну бы не видеть того, что делали с его отцом, но Андрея заставили смотреть. И он смотрел, а его плечи содрогались от глухого рыдания. Он задыхался от мучительной обиды, что не может помочь отцу: ведь он и сам был связан.
Когда Марджева наконец оставили, у него не было сил подняться. Он только тряхнул головой и едва слышно проговорил:
— Связав человека, можно по-всякому над ним измываться…
По-видимому, Черный капитан не услышал, а другие не поняли его слов, или же каратели устали, но они Марджева больше не трогали.
Рота возвратилась в Батак. Захваченных партизан бросили в подвал школы, отдельно от помощников партизан.
Я узнал, где находится дом Марджева, и, дождавшись темноты, пошел предупредить его близких о том, что он схвачен вместе с сыном. Поднялся по старой деревянной лестнице на чердак. Заглянул через окно в комнату, и что же я увидел! Девочка лет тринадцати-четырнадцати зажигает белую свечу. Зажигает, а сама горько плачет. Меня она не заметила. Я тихонько постучал в стекло, девочка вздрогнула.
— Не бойся меня… — поспешил я успокоить ребенка. Девочка как две капли воды была похожа на Марджева. — Скажи, мама дома?
Я хотел найти ее мать, ведь я не мог столь страшную весть сообщить такому ребенку!..
Матери дома не оказалось. Я спросил Писану, так звали девочку, почему она плачет. Она не ответила. Я понял, что она не хочет со мной говорить, потому что на мне эта проклятая форма! Но и без ее ответа было ясно, что она знает о несчастье. Наверное, видела своего отца, Андрея и других пойманных партизан, когда их везли через нижний квартал городка.
