И мы опять исполняли по очереди с Юлькой песни, и Юлька спела еще несколько новых песенок…
Казалось, теперь ничто не предвещало каких-либо неожиданностей, но не тут-то было!
Все случилось, когда я объявил последнюю Юлькину песню «Волчица».
Она давно выманивала у меня слова этой песни и магнитофонную запись для того, чтобы наш руководитель Олег заблаговременно мог расписать партитуры для ребят. Но я все время отбивался – слишком уж текст песни отражал реалии Юлькиной жизни.
Но когда она стала готовить свой последний концерт, и снова попросила текст и музыку «Волчицы», я подумал – ну пускай, ну последнее ведь выступление!
Я ведь по-своему очень любил Чудновскую…
Но после того, как Юлька явилась на концерт, перекрасив волосы в седой цвет, я понял – что-то произойдет.
А когда после объявления песни она вдруг добавила в микрофон сразу после меня: «Всем одиноким женщинам, ищущим счастья, и не находящим его, посвящается…»
Короткую дробь барабанов сменило чистое печальное звучание саксофона, играющего вступление. И затем Юлька начала сначала негромко, почти речитативом:
Ну, что, скажете, это все – не о Юльке?
Начиная со второго куплета голос ее стал набирать силу, саксофон сопровождал ее, подчеркивая строфы и отделяя их одну от другой коротким проигрышем:
Припев Юлька выделила своим сильным голосом, постепенно «забирая вверх» и затем также постепенно опустившись до первоначального звучания.
Я было заволновался, но она вновь перешла к доверительному разговору с сидящими в зале, правда, голос ее был как-то уж очень напряжен.
(Она внезапно повернулась в нашу сторону)
И тут меня будто кольнуло что-то! Нельзя было давать ей эти слова, слишком близка ей эта волчица, слишком напоминает ей ее саму… Ту далекую трагедию и все последующее…
Между тем Юля уже пела:
И вот на следующем куплете все и произошло…
Она вдруг вскинула голову вверх, поднесла микрофон прямо к губам и даже не пропела – прокричала:
Из глаза у нее текли слезы, и «среди мужчин» она выкрикивала уже сквозь рыдания.
Я встал, махнул саксофонисту Женьке, пианисту Вовику, выкрикнул «соло саксофон!» и под рыдающие звуки инструмента и фортепьянный перебор подбежал к Юльке и, выхватив одной рукой микрофон, другой подхватил ее и прижал к себе.
Она билась в беззвучных рыданиях, она не могла петь, но – мы были на сцене, и пьеса должна была быть сыграна до конца!
Я ведь знал импульсивный Юлькин характер и мне вдруг стало так ее жалко, что я сам чуть не заплакал, как девчонка, но песню нужно было допеть…
И я сам сделал это, прижимая к груди Юлю и пытаясь при исполнении повтора припева сохранить Юлины интонации:
И наш ударник закончил песню короткой барабанной дробью.
– Уведи меня, Толик, пожалуйста, уведи… – и шепот этот услышали все в зале, потому что я держал слишком близко к ней микрофон.
И тогда я сказал (обращаясь к залу):
– Простите нас! На этом концерт окончен! Простите нас, пожалуйста!
