Девочки двигались меланхолично, легкими движениями корпуса подчеркивая печаль и грусть, которые содержались в словах.
Когда мы закончили, Гоша (ну, точнее Григорий Иванович, но в районе молодежь называла его именно Гошей) спросил меня:
– Анатолий, кажется? Толя, а что это за песня? Я как-то не слышал ее раньше…
– Это фольклор, знаете, после окончания войны многие пленные побоялись сразу вернуться на родину. И долго мыкались потом, но все равно почти все вернулись. Вот они и привезли с собой эту песню. Это – тоска, тоска по нашей России!
– Понятно… Надо бы вас как-то использовать, что ли…
Он сам подставился, я лишь воспользовался этим.
– У нас, 11 «В», есть к вам предложение. Мы хотели бы 9 мая сделать подарок нашим фронтовикам…
Гоша насторожился и «сделал стойку», а мои одноклассники зашумели – какой там подарок, ничего мы не знаем, и вообще, ты, Анатоль Васильич, офигел совсем, блин…
И Миута со своим языком чуть все не испортил, подчеркивая:
– Толя, ты чо, блин… Какой подарок?
– Григорий Иванович! – Я обращался к Гоше, а Валерку больно ткнул локтем в бок – заткнись, мол! – Я окончательно все утрясу и послезавтра зайду к вам! С программой и всеми текстами песен! Хорошо?
– Буду ждать, Анатолий! Кажется, Монасюк?
– Так точно! – я шутейно поднес ладонь к виску!
А он поддержал шутку, ответив:
– К пустой голове – что?
– Шляпу нужно подобрать! – это вмешались в разговор ехидны-девчонки: как же, их забыли!
Гоша засмеялся, пожал мне руку, сказал всем: «Пока!», а я объявил:
– И в заключение – «Цыган!»
И мы заиграли, затанцевали и запели, выкладываясь, а зрители стали в такт хлопать, поддерживая нас.
И так далее…
Перед последним куплетом Бульдозер выдал проигрыш цыганским перебором, а Моцарт принялся «рвать» меха баяна!
Кажется, у нас в крови появился избыток адреналина!
И я сказал Гемаюну:
– Веди, Санек, сюда Рукавишникову, чего она там одна мерзнет!
И сняв пиджак, накинул его на зябко перебирающую плечиками Валюху.
А Галке тут же отдал свой пиджак Миута.
И скоро мы шли по нашей Кучеровых домой! Мою гитару нес Гемаюн, а мы с Варварой немного остали.
Когда ее за руку подвел ко мне Сашка, я не сказал ей ни слова. Просто снял пиджак с Валюхи, сказав Гемаюну, чтобы он поделился одеждой с сестрой, а свой пиджак набросил на плечи Вари.
Когда потом мы шли от железнодорожных путей по пустому шоссе к ее дому, в Заготзерно, она взяла меня под руку и тесно прижалась ко мне плечом. А я приобнял ее. Так мы и шли до ее дома, а потом, не сговариваясь, сели на лавочку у калитки, и принялись целоваться.
Варька не умела целоваться, и все равно жадно хватала теплыми губами мои, а я прижимал ее к себе и думал – как долго еще нужно ждать, пока эта девочка не станет моей. Вся, полностью…
– Толь, ты прости меня… – шептала она.
– Ладно, ладно, Рукавишникова, так же шепотом отвечал ей я. – Запах духов хоть приятный был?
Она резко отпрянула от меня.
– Ты… ты… ты меня… – в ее голосе слышались закипающие слезы, и я ловко быстрым поцелуем на секунду прикрыл ей рот, и она замолчала.
А вновь заговорить ей я не дал.
– Варь, – сказал я. – Ну, прости, ну, пошутил неудачно…
Я попытался снова найти в темноте ее губы, но она оттолкнула меня.
– Ты… ты меня… ты не принимаешь меня всерьез…
– Варя, ну, а что мне тебе говорить? Не в любви же признаваться?
Я держал ее руки в своих и вдруг почувствовал, как она напряглась.
– Меня что же, нельзя любить?
