Молчание. А Пятьдесят Седьмой добавил:
– Почему вы сказали «раньше жили»?
– Я просто не так выразился. Я имел в виду «до того, как вас к нам привезли».
– Я устал. У меня болит…
– Да, мы знаем: вы должны потерпеть. Это не смертельно.
– А еще я утомился.
– Но вы же все это время не вставали с постели!
– Думать утомительно.
– Вы правы, но нужно постараться.
– Зачем?
– Чтобы связаться с вашей семьей.
– У меня есть семья?
– Мы не знаем. Вы женаты?
– Я?
Молчание. И Ганс Касторп подумал: мне бы хотелось жить и спать с Лео. Лео. Он уже тысячу лет о ней не вспоминал. Все вокруг по-прежнему было как в тумане.
Доктор Живаго, хорошенько поразмыслив, решил надавить на психику, помолчав подольше. Долгое-долгое время спустя он спросил:
– Сейчас, когда вы задумались, что встает у вас перед глазами?
– Ничего. Серая пелена.
– И больше ничего?
– Ну хорошо, еще у меня на уме одно мое давнее наваждение.
– Какое?
– Мотыльки.
– Какие еще мотыльки?
– Сумеречные бабочки.
– Вот так штука. А что в них интересного?
– Много что! Их так притягивает пламя, что они готовы сгореть дотла. Если, конечно, их не проглотит ящерка.
– Ну-ну… – несколько разочарованно протянул доктор Живаго.
– Это у меня и крутится в голове: ночные огни и мотыльки.
Живаго умолк, как будто пытаясь представить себе зажженный фонарь, окруженный сонмом мерзких насекомых.
– Вы знаете, сколько вам лет?
– Нет. Кажется, я никогда не считал.
– Возраст не вычисляется. Это известный факт.
– Я не могу столько думать, у меня уже голова разболелась.
– Это нормально. Вы получили сильную травму, и…
Пятьдесят Седьмой закрыл глаза, как будто пытаясь расслабиться и вырваться из цепких лап надоедливого доктора. Это надо же так надоесть человеку.
– Вы считаете меня надоедливым?
– Откуда вы знаете, о чем я думаю?
– Вы произнесли это вслух.
– Я всегда думаю вслух?
– Хорошо бы… Это бы значительно облегчило мою задачу определить, что именно с вами произошло: откуда вы ехали и куда.
– Когда я ехал оттуда и туда?
– Когда получили эту травму… Вы припомните, чтобы помочь нам вас вылечить. Откуда вы ехали.
Казалось, Пятьдесят Седьмой начинал припоминать. Во всяком случае, он внимательно вглядывался в пространство перед собой, отрешившись от ситуации, от разговора, от присутствия Живаго.
– Зовите меня Измаил.
– Как вы сказали?
– Не знаю. А что я сказал?
– Что ваше имя Измаил.
– Нет. Я сказал: зовите меня Измаил.
– Разве это не одно и то же?
Пятьдесят Седьмому, новоиспеченному Измаилу, дразнить этого чурбана показалось забавным.
– Это я-то чурбан?
– Опять я подумал вслух?
Прошли часы, долгие часы, и Пятьдесят Седьмой стал украдкой поглядывать на дверь, не зайдет ли кто с ним побеседовать. Наконец к нему заглянул Живаго и поприветствовал, с добрым утром, все в порядке? А Пятьдесят Седьмой ответил, скука смертная, сплошная потеря времени. Чего вы от меня хотите?
По-видимому, Живаго это заинтересовало: он открыл-таки дверь и вошел.
– Время теряем, а? – Он стал гораздо фамильярнее, как та женщина, его коллега, скорее всего желая, чтобы пациент к нему проникся.
– Мне скучно.
– Чем ты занимался до того, как попал в аварию?
– В какую аварию?
– Ну как же… Тебя привезли к нам, потому что ты сильно ударился головой…
– Ах да. И ногой, правда?
– Да. И рукой. Все под контролем.
– А кто-нибудь еще пострадал или только я один?
С заметной неловкостью Живаго ответил, откуда мне знать.
– А кто об этом знает хоть что-нибудь?
– Врач.
– Так пусть она зайдет, пусть… – Он умолк и растерянно посмотрел на собеседника: – А вы разве не врач?
– Нет. Я санитар.
– А.
Это его сбило с толку. Он долго не мог оправиться. Потом решил, что этот человек звания доктора Живаго недостоин. И с этого момента будет зваться просто Юрий.
– Я кое-что припоминаю.
– Что именно? – тут же оживился Юрий.
– Крики. Кто-то кричал: никто не идет, никто не приходит, нет? – Больной перешел на крик. – А? Никто не приходит! Ради всего святого!
Он остановился, тяжело дыша, с перекошенным лицом. Поглядел Юрию в глаза и сказал, а может, это я кричал. Не помню точно. Все как в тумане.
В это время бесшумно открылась дверь, вошла доктор и застыла на месте, чтобы не разрушить творящегося чародейства.
– А? – визжал он в бреду с искаженным лицом. – Пусть кто-нибудь придет!
Врач подошла поближе и взяла его за руку. Пациент начал понемногу успокаиваться.
– Измаил, – сказала она, когда решила, что больной наконец утихомирился. Он поглядел ей в глаза и только через несколько секунд ошеломленно спросил, почему вы зовете меня Измаилом, доктор?
Доктор Бовари[27] удивилась, но тут же овладела собой:
– Вы уже несколько часов твердите, что ваше имя Измаил.
– Я?
– Да. Кто это кричал, Измаил?
– Не знаю.
– Мужчина или женщина?
Больной притих. Неясно было, заснул он или задумался. И тут произнес, мужчина. Мужчина. И уверенно повторил, это был мужской голос. Голос мужчины. Да.
– Вы узнали этот голос?
– Может быть, это был я сам.
– Вы уверены?
– Нет. – И с некоторой опаской добавил: – Доктор Бовари. У меня…
– Как вы сказали?
– Доктор.
– Слушаю вас, Измаил.
– У меня есть родные? – спросил он, чтобы не молчать.
– Это мы и пытаемся выяснить.
